— Я — тоже, — буркнул фельдмаршал и бросил трубку.

Бреннеке вопросительно на него уставился.

— Приказано наступать, — произнес фон Лееб. — Любой ценой. Обещают поддержку с моря.

— Где море, а где мы, — растерянно пробормотал начальник штаба.

Командующий группой армий «Север» только рукой махнул.

— Готовьте приказ, Бреннеке, — произнес он. — Наступление начнем, как и планировали, 26 августа…

— Но, господин фельдмаршал…

— Я сказал — наступаем! — огрызнулся фон Лееб. — Мы солдаты фюрера и выполняем его приказы, чем бы это нам ни грозило… Только внесите коррективы в первоначальный план. Прорываем оборону русских не по широкому фронту, а вдоль железнодорожных линий. Нужно обеспечить безопасность доставки к окраинам Петербурга дальнобойной артиллерии.

Минск, штаб Западного фронта. 25 августа 1941 года.

Маландин разложил передо мною на столе свежую карту. Синие стрелы немецких группировок, еще месяц назад угрожавшие Смоленску, а через него и Москве, теперь выглядели как разорванные полоски, которые сосредотачивались в районе Бреста.

— Ну как наши дела, Герман Капитонович? — спросил я.

— 16-я армия Лукина добивает части 4-й полевой армии Клюге. Потери противника — до восьмидесяти процентов личного состава. Остатки отходят в направлении Вильно.

— Хорошо, что по Клейсту?

— 4-я армия Коробкова, при поддержке 19-го мехкорпуса сковывает его с фронта и Клейст вынужден отходить к Бресту. 10-я армия Голубева и 3-я армия Кузнецова вышли в тыл 9-й полевой армии Штрауса. 22-й мехкорпус ударил по ее левому флангу, Швецов и Пронин громят правый.

— Что 2-я армия фон Вейхса?

— Тоже отходит к Бресту.

— Значит, Клейст и Вейхс скоро окажутся в мешке. Наша задача завязать его горловину, чтобы не выскочили. Этим должны заняться жадовцы и бирюковцы. И когда фрицы окажутся в западне, 48-я отдельная прорвет их укрепления и Брест снова будет наш.

— Да, тем более, что Гитлер отнял у фон Бока 2-й воздушный флот Кессельринга и, по данным разведки, намерен, передать фон Леебу резервный 53-й пехотный корпус.

— Кстати, что по группе армий «Север»? — спросил я.

— Разведка докладывает, что сегодня фон Лееб начал наступление на Лугу. Без Гёпнера у него мало танков и не исключено, что Генштаб подбросит ему что-нибудь за счет Рундштедта.

— Неплохо. Надеюсь Ватутин сумеет воспользоваться такой оказией.

— Не сомневаюсь, Георгий Константинович.

Я кивнул.

— Я — тоже. Главное, чтобы сейчас Маркиан Михайлович выдержал удар фон Лееба, а там Ставка поможет.

Маландин вернулся к своим делам. А я позвонил начальнику особого оперативного отдела.

— Что слышно, товарищ Грибник.

— Канарис подтвердил готовность к встрече на наших условиях.

Грибник сидел напротив, положив на стол папку с донесениями. Я перелистал бумаги, отложил в сторону. Текущие разведданные заслуживали внимание, но пока следовало сосредоточиться на главном.

— Значит, Канарис согласен, — проговорил я.

— Так точно, Георгий Константинович. Ждет только времени и места.

— Время и место определим, но прежде, — я помолчал, — нужно согласовать это с Москвой. С самим Берией.

Начальник особого оперативного отдела кивнул. Вид у него при этом был не очень радостный. Я его понимал. Берия — это не Мехлис. Лаврентий Павлович нарком внутренних дел. Человек, от которого зависели судьбы тысяч сотрудников. И он не прощал ошибок.

— Георгий Константинович, — осторожно начал Грибник, — а стоит ли? Может, сначала доложить товарищу Сталину?

— Сталину доложу потом, когда дело будет сделано, — ответил я. — А наркомвнудел должен знать. Это его сфера. Разведка, контрразведка, переговоры с врагом — все через него. Если мы начнем встречу с Канарисом без его ведома, он может счесть это самоуправством, если не предательством.

— А если запретит?

— Не запретит. Он умный человек. Поймет, что это шанс… Свяжите меня с Москвой. Лично с Лаврентием Павловичем.

— Есть, товарищ командующий.

Майор госбезопасности вышел. Я подошел к, наконец, остекленному окну. Город возвращался к мирной жизни. Немногие оставшиеся в нем жители, расчищали завалы, но зенитки по-прежнему смотрели в небо. Телефон заквакал. Я снял трубку.

— Товарищ командующий, — прозвучал в трубке голос связиста, — Москва на проводе.

— Соединяйте.

В трубке послышалось легкое потрескивание, потом раздался голос, которого я давно не слышал:

— Слушаю вас, товарищ Жуков. Здравствуйте!

— Здравствуйте, Лаврентий Павлович! — начал я. — У меня вопрос, который требует личного согласования.

— Слушаю.

— Через агентуру мы вышли на главу Абвера. Он предлагает встречу. На нейтральной территории. Хочет обсудить условия прекращения войны.

Берия молчал. Я слышал его дыхание — ровное, спокойное, но обмануть это спокойствие меня не могло. Я достаточно знал народного комиссара внутренних дел, чтобы понимать, какая аналитическая работа идет у него в голове.

— Сам Канарис? — переспросил он. — Глава Абвера?

— Да.

— И вы ему верите?

— Нет, — ответил я, — но считаю, что выслушать его стоит.

— Для чего?

— Хотя бы для того, чтобы узнать, что у их верхушки на уме. Может, они действительно ищут выход. А может, хотят дезинформировать. В любом случае, встреча принесет нам пользу.

— И где вы хотите встречаться?

— На территории нам подконтрольной. Место уточним. Канарис приедет один. Без оружия. Без охраны. Хотя, думаю, кто-нибудь для подстраховки с ним обязательно будет.

— А у вас?

— Я отправлюсь вдвоем с Грибником.

Берия снова помолчал.

— Мало оправданный риск, — сказал он. — Это может оказаться провокацией.

— Может, — согласился я, — но ведь не к Канарису мы просто не подойдем. Станет ли рисковать собой глава Абвера, ради сомнительной возможности навредить лично мне?

— Резонно, — сказал Берия. — Положимся на Грибника. Он профессионал. Я проинструктирую его сам.

— Благодарю вас, Лаврентий Павлович.

В трубке было слышно, как хмыкнул Берия.

— Не за что пока, — сказал он. — Ладно. Согласовываю операцию, но с условием, что о ней должны знать только я, вы и Грибник. Никто больше. Пока — никто.

— Вас понял, Лаврентий Павлович.

— Если что-то пойдет не так — я был не в курсе. Вы действовали по собственной инициативе. Если все пройдет удачно — доложим Хозяину вместе.

— Согласен.

— Тогда — действуйте. И, Жуков…

— Слушаю.

— Будьте осторожны. Вы нам нужны живым.

Связь прервалась. Я положил трубку. Грибник стоял у двери, ждал.

— Ну что, Георгий Константинович?

— Добро дал, — ответил я. — Готовьте встречу.

— Есть, готовить встречу.

Адмирал Канарис. 27 августа 1941 года.

Радист принял шифровку в 6:47 утра. Через пятнадцать минут расшифрованный текст лежал на столе у Канариса. Адмирал прочитал его дважды, потом аккуратно сложил листок и спрятал во внутренний карман кителя.

— Остер, — позвал он.

Оберст вошел, закрыл за собой дверь.

— Слушаю, мой адмирал.

— Жуков назначает встречу. Завтра, в двенадцать ноль ноль по берлинскому времени. На территории в двадцати километрах западнее Минска. Ориентир — полуразрушенная водонапорная башня.

— В двадцати километрах от Минска? — удивился Остер. — Это уже русская территория. И вы поедете?

— Полечу. Самолетом. Сначала в Варшаву, и дальше на легком «Шторьхе».

— Охрана?

— Никакой охраны. Как и договаривались.

— Мой адмирал, — оберст помялся, — это опасно. Я вас одного не отпущу.

— Да, вы полетите со мною, — откликнулся адмирал. — И будете меня охранять.

Он встал, подошел к сейфу, достал пистолет.

— Это возьму. На всякий случай.

— Безопаснее было бы взять спецсредство…