Кейтель церемонно протянул руку и группенфюрер расстегнул ремень с кобурой и протянул его генерал-фельдмаршалу. Он понимал, что это театрализованное действо имеет какую-то цель, но не мог постичь, какую?

— Уведите его, — приказал фюрер. — И не в Гестапо. Оставить здесь, в подвале. Допросить с пристрастием. Я хочу знать имена всех его сообщников.

Подозрение в том, что он стал участником какого-то спектакля, у группенфюрера только усилилось. Он бросил мимолетный взгляд на Канариса и подумал. Не удивительно, что адмирал сыграл в этой непонятной сценке роль, удивительно, что тот вовсе не торжествует.

— Вы пожалеете об этом, Канарис, — не смог удержаться от ядовитой реплики Мюллер, когда его выводили из кабинета.

— Я уже жалею, — так же тихо ответил тот и добавил: — О том, что не сделал этого раньше.

— Ну, а теперь объясните мне, адмирал, зачем вам понадобился этот фарс? — проворчал рейхсканцлер, когда дверь за арестованным и сопровождающими его офицерами, включая Кейтеля, закрылась.

— Мой фюрер, — заговорил глава Абвера, — благодарю вас за блестящее исполнение роли, столь дерзко с моей стороны предложенной вам, но попытайся мы разоблачить предателя обычным путем, вероятнее всего оборвали бы все нити заговора, который без всякого сомнения назревает в Рейхе. Пусть Мюллер посидит несколько дней и подумает, а потом к нему придет человек, который сумеет вытрясти из него всю правду.

— И кто же этот человек? — осведомился фюрер.

— Я, мой фюрер.

— Ну что ж, попробуйте, адмирал, — разрешил Гитлер, — но чтобы имена заговорщиков были у меня на столе.

Канарис вскинул руку в нацистском приветствии и покинул кабинет фюрера. Шауб ждал главу Абвера. Пригласительно отворил дверь, что вела из приемной в узкий коридор, заканчивающейся винтовой лестницей.

Адмирал спустился по ней в помещения, что находились глубже рабочих и жилых апартаментов рейхсканцлера. Солдат в форме охраны Рейхсканцелярии, щелкнул каблуками и отворил перед Канарисом железную дверь.

Мюллер валялся на узкой койке, привинченной к стене. Услышав лязг засова, приподнялся, сел, но вставать не стал. Вошедший оглядел грубо оштукатуренные стены, низкий потолок, лампочку, забранную железной решеткой, койку и крохотный столик.

— Ну что, группенфюрер, — проговорил Канарис, присаживаясь на единственный стул, стоявший напротив. — Как вы себя чувствуете?

— Как человек, которого подставили, — ответил тот невозмутимо. — И который это переживет.

— Вы уверены?

— Я всегда и во всем уверен, адмирал. И это мое проклятие.

Канарис положил на столик папку, которую принес с собой, но открывать не стал. Постукивал холеными аристократическими пальцами по кожаной обложке, избегая прямого взгляда арестованного.

— Фюрер поручил мне допросить вас, — перейдя на официальный тон, снова заговорил адмирал. — Вы знаете, о чем речь.

— О письме Гёпнера, — кивнул Мюллер. — Которого я лично арестовал по приказу фюрера, а теперь вы смеете утверждать, что я связан с врагом!

— Гёпнер сидит в вашем подвале на Принц-Альбрехт-штрассе, — уточнил Канарис. — А вы сидите здесь. Разница есть.

— Разница в том, что Гёпнера пытают, а меня пока нет, — усмехнулся Мюллер. — Чего вы от меня хотите, адмирал?

Глава Абвера помолчал, глядя на него в упор. Он был уверен, что шеф Гестапо знает или по крайней мере догадывается от связях его, Канариса, с русской разведкой, но молчит, потому что предъявить нечего… А может потому, что рассчитывает на его помощь?

— Фюрер приказал узнать у вас имена заговорщиков, — сказал он наконец. — Тех, кто готовит переворот.

— Вы считаете, я знаю такие имена и молчу?

— Уверен, что вы их знаете, группенфюрер. Потому что вы — Генрих Мюллер, шеф Гестапо, знающий все и обо всех.

Мюллер опустил голову, будто разглядывая свои все еще начищенные сапоги. В голове его прокручивались варианты последствий, которые могут проистечь от того, какую сторону он сейчас выберет.

— А что я получу взамен, если назову эти имена? — спросил он. — Свободу? Жизнь?

— Я не имперский судья, но, полагаю, что взамен вы получите возможность умереть быстро и без мучений, — холодно ответил Канарис. — Это много больше, чем вы давали своим жертвам.

— Вы не поняли, адмирал, — сказал Мюллер. — Я не собираюсь давать показаний. Не потому, что мне нечего сказать. А потому, что фюрер все равно не поверит ни одному моему слову. Даже если я назову имена настоящих заговорщиков, среди которых, кстати, есть и люди из вашего Абвера, Гитлер решит, что я оговариваю невинных, чтобы спасти себя.

— Это мое дело — убедить фюрера, — ответил Канарис.

— Ваше? — Мюллер рассмеялся, но смех его был горьким. — Адмирал, вы слишком много на себя берете. Вы просто старый интриган, который переиграл сам себя. Вы думаете, что отправив меня под нож, вы станете хозяином положения? Ошибаетесь. Гиммлер не простит вам, что вы арестовали его человека без его ведома. Шелленберг будет точить на вас нож. Кейтель вас ненавидит. А фюрер использует вас до тех пор, пока вы ему нужны. А потом и ваша голова свалится в корзину.

— Это мои проблемы, группенфюрер, — отрезал адмирал. — Я спрашиваю, вы назовете имена или нет?

— Пришлите ко мне человека, который умеет вести допросы, — презрительно процедил шеф Гестапо. — Не адмирала, который всю жизнь командовал шпионами, а настоящего следователя. Может быть, с ним я поговорю.

— Другого не будет, — ответил Канарис, вставая. — Вы или будете говорить со мной или будете молчать до тех пор, пока фюрер не отправит вас на виселицу. Выбор за вами.

Берег Вислы, переправа у Демблина. 6 октября 1941 года.

Я стоял на возвышенности у деревни, в которую мы перенесли свой наблюдательный пункт, и смотрел в бинокль на серую ленту реки. Вода в Висле была темной, холодной, с свинцовым отливом. Тот берег озарялся редкими вспышками выстрелов.

Немцы оборонялись не то чтобы ожесточенно, но грамотно. Использовали каждую складку местности, каждый дом на окружающих Демблина хуторах. Я понимал, что быстрое передвижение само по себе не гарантирует нам успеха.

Главное, чтобы Ставка успевала подбрасывать подкрепление и боезапас, а это сделать нелегко, ведь в Европе другая железнодорожная колея и просто так эшелоны через границу не перегонишь, приходится перегружать технику, топливо и прочий груз военного назначения.

— ПМП готов к развертке, товарищ командующий, — доложил Маландин, отрываясь от стереотрубы. — Военинженер 1-го ранга Медведев обещал, что его конструкция выдержит тяжелые танки.

— Выдержит, — ответил я. — Я знавал военинженера 1-го ранга Медведева, мужик он надежный, а значит и конструкция его должна быть таковой.

Понтонно-мостовой парк Медведева, который доставили на передовую ночью, был еще новинкой. Вместо старых тяжелых понтонов, которые мучительно долго стыковали на воде саперы, упомянутый военинженер сконструировал готовые поперечно-складные звенья.

В сложенном виде они перевозились на обычных машинах, а после сброса на воду автоматически раскрывались, образуя готовый участок моста или парома. Звенья соединялись между собой шарнирами, создавая жесткую и устойчивую конструкцию.

Я знал, что с моей подачи, Медведев не так уж и долго вынашивал эту идею, но пробить удалось ее не сразу. Многим казалось, что годятся пока и стандартные парки, накопленные с тридцатых годов. Правда, наладить производство успели.

И когда в первые дни войны стало ясно, как трудно наводить переправы под огнем противника, про ПМП военинженера 1-го ранга Медведева вспомнили и начали срочно оснащать ими войска.

— Начинайте, — приказал я.

Зеленая ракета взмыла в предрассветное небо. И земля вздрогнула — это ударила артиллерия, обрабатывая тот берег. Снаряды рвались на позициях немцев, поднимая фонтаны земли и дыма. Потом огонь перенесли в глубину, туда, где скрывались немецкие резервы.