Ясно было только, что обращение с радиоактивными материалами, это силу дающими, требует чрезвычайной осторожности. Поэтому руководитель проекта Игорь Васильевич Курчатов тщательно следил за соблюдением техники безопасности.

Сегодня был запланирован эксперимент, позволяющий убедиться в том, что полученный на установке плутоний способен к инициации цепной реакции. Эксперимент был трудоемким и рискованным, но без него нельзя было быть уверенным в том, что новое оружие будет создано.

— Начинаем, — сказал Курчатов.

Для контроля над реакцией использовались кадмиевые стержни, способные поглощать избыточные нейтроны. Управление осуществлялось с помощью специальной тали, перемещая которую над реактором, можно было опускать и поднимать стержни.

Это был большой шаг вперед, по сравнению с первыми опытами по получению цепной реакции, когда процесс осуществлялся вручную с помощью веревки, а в качестве дополнительной меры безопасности рядом находились три сотрудника «Лаборатории № 2».

В случае аварии, эти отчаянные парни, готовы были залить реактор раствором солей кадмия, который мог бы остановить реакцию. Это было вначале, а теперь ни одного человека в зоне проведения эксперимента не осталось.

Математики «Лаборатории № 2», под руководством своего шефа, тщательно рассчитали все параметры. И теперь физики-экспериментаторы постепенно увеличивали нагрузку, отслеживая количество нейтронов.

В 03:25 реакторная установка достигла критического состояния, что означало запуск самоподдерживающейся цепной реакции. Мощность ее была сравнительно невелика, ну так никто пока и не планировал получить необходимый для взрыва объем энергии.

— Идет управляемая цепная реакция, — глядя на осциллограф, доложил молодой физик Сахаров, рекомендованный для участия в проекте Таммом.

Курчатов перевел дух.

— Поздравляю, товарищи, — сказал он. — Наш плутоний можно использовать.

Присутствующий на эксперименте сотрудник государственной безопасности, напомнил ему:

— Игорь Васильевич, надо доложить в Москву. Товарищ Берия ждет.

Глава проекта кивнул и направился к телефону.

Район города Демблин, берег Вислы. 6 октября 1941 года.

Машина остановилась на опушке леса. До реки оставалось метров четыреста. Путь лежал через луг, за ним тянулась полоса кустарника, сквозь которую поблескивала серая лента воды. Пейзаж на том берегу мало отличался от этого, только там были немцы.

— Здравствуйте, товарищ командующий! — услышал я сдержанный возглас майора Воротникова, соскочившего с брони своего «КВ-2». — Рад вас видеть.

— Здравствуй, Миша. Взаимно. Как обстановка?

— Передовые роты готовы начать атаку. Немцы на той стороне, конечно, окопались. Мост они взорвали, но саперы обещают навести переправу. Они привезли какой-то невероятный самораскладывающийся понтонный мост.

— Знаю. ПМП военинженера Медведева. За полчаса будет вам переправа.

— Просто отлично. Разведка уже на том берегу. Докладывают, что основные силы немцев на этом участке отошли к Демблину, оставив лишь боевое охранение.

— Это все прекрасно, но кроме охранения, там наверняка мины.

— Мы это учитываем, Георгий Константинович. Ночью саперы обещают сделать проходы.

— Хорошо, Миша! — кивнул я. — И все-таки не лезьте на рожон.

Я вернулся на КП майора Гаврилова, бойцы которого успели основательно окопаться, хотя завтра пойдут следом за танками. Трофимов принес горячего чаю. Этот ритуал оставался неизменным, не зависимо от адъютанта.

— Ну что, майор, — сказал я, предложив Гаврилову разделить со мною напиток с карамельками. — Дадите завтра жару?

— Дадим, товарищ командующий.

Мы помолчали. Я не без любопытства смотрел на этого пехотного майора, в прежней версии истории не только до последнего защищавшего Брестскую крепость, но и проведший тяжкие годы в фашистских концлагерях.

Гаврилов был живым свидетельством того, что мне все-таки удалось повернуть историю в другое русло, сохранив десятки миллионы жизней советских людей, а значит и целые поколения их потомков.

С другой стороны я понимал, что не в силах предсказать дальнейший ход исторических событий. Вот уже США начинают вмешиваться в европейскую войну, при этом уже не рискуя получить в бок заточенную японскую катану.

— Георгий Константинович, — подал голос Трофимов, — через час совсем стемнеет. Может, вернемся в штаб?

— Вернуться мы успеем, — отмахнулся я. — Хочу посмотреть, как наши ребята завтра переправятся.

Берлин, Рейхсканцелярия. 6 октября 1941 года.

Начальник Geheime Staatspolizei, более известной под сокращенным наименованием Гестапо, группенфюрер Генрих Мюллер ехал в Рейхсканцелярию терзаемый плохими предчувствиями.

Сам по себе вызов в столь ранний час наверх не предвещал ничего хорошего. Тревожило Мюллера и то, что его вдруг захотел видеть сам фюрер, причем, через голову его, шефа Гестапо, непосредственного начальства, то есть, рейхсфюрера СС Гиммлера.

Как бы там ни было, но Мюллер был опытным игроком и умел сохранять лицо. Несмотря на ранний подъем, выехал он из дому в безупречно отглаженном кителе и начищенных до зеркального блеска сапогах.

Всю дорогу до Рейхсканцелярии, когда шофер тщательно объезжал груды битого кирпича — ночью на имперскую столицу опять был авианалет — шеф Гестапо старался, чтобы в глазах его не отражалось бы ничего, кроме фанатичной преданности.

Шеф-адъютант фюрера Юлиус Шауб встретил группенфюрера с неизменной вежливостью, но не просто отворил перед ним дверь кабинета рейхсканцлера, а вошел следом, буквально дыша шефу Гестапо в затылок, что безмерно того раздражало.

— Хайль Гитлер! — приветствовал Мюллер фюрера, который сидел за своим громадным столом, вперив в него взгляд, который придворные подхалимы именовали гипнотическим.

— Мюллер, — произнес Гитлер. — Вы знаете, зачем я вас вызвал?

— Нет, мой фюрер.

— Лжете.

Фюрер потряс листком бумаги, тем самым, который вчера ему вручил Канарис. Мюллер не мог знать, что написано на этом листке, ведь это была всего лишь копия, но сердце его пропустило удар, хотя на лице не дрогнула ни одна жилка.

— Вы знаете, что это, Мюллер? — спросил Гитлер. — Я вам скажу. Это письмо Гёпнера к нашему заклятому врагу Жукову, с предложением сдать фронт!

— Гёпнер сидит в Гестапо, мой фюрер, — сказал группенфюрер, не дрогнув ни единым мускулом. — Его допрашивают, как предателя. Любая переписка ему запрещена.

— Любая? — ядовито уточнил рейхсканцлер. — Кроме той, что ведется под вашу диктовку, Мюллер!

Мюллер молчал. Сказать ему было нечего. Оправдываться он мог бы перед Гиммлером. Перед Гитлером этим заниматься совершенно бесполезно. Сейчас важным было только одно, понять насколько серьезны улики против него?

— Канарис, — позвал Гитлер, нажав на кнопку своего настольного коммутатора.

Открылась боковая дверь и вошел адмирал. В руках он держал еще один документ — на этот раз это был рапорт о допросе курьера, которого на самом деле никогда не существовало, но шеф Гестапо этого знать не мог.

— Мои люди перехватили курьера, который был направлен к линии фронта, как раз в том направлении, где русские стараются прорвать нашу оборону в Польше, — надменным голосом родовитого аристократа произнес глава Абвера. — Он не назвал вашего имени, группенфюрер, но зато он назвал имя Эммы.

— Ложь, — спокойно сказал Мюллер. — Это провокация.

— Вы смеете обвинять Абвер во лжи? — вмешался рейхсканцлер. — В моем присутствии! Мюллер, я всегда вам доверял. Я верил, что вы чистите партию от предателей, а вы сами оказались предателем!

— Мой фюрер, позвольте мне объяснить…

— Молчать! — заорал Гитлер. — Вы арестованы. За измену Фатерлянду и мне!

Снова отворилась неприметная боковая дверь, и вошли трое военных. Двое были из охраны фюрера, лично преданные ему офицеры СС. Третьим оказался генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель. Охранники встали справа и слева от Мюллера.