— У нас есть координаты из памяти Озтюрка, — сказал я. — Карта узлов, чертёж установки. У нас есть то, что я увидел и запомнил, и есть твои линии, Ворон. Этого мало для удара, но достаточно для разведки. — Я посмотрел на Анну, на ровную грудную клетку, поднимавшуюся в такт аппарату, потом на Нику. — Значит, так. Воевать вслепую я не буду, класть духов и людей в лобовой атаке, тоже. Нам нужен план штурма. Настоящий, с разведкой, с расчётом сил, с путями отхода. И прежде чем Совет назначит дату, я хочу знать про этих «сторожей» всё, что мо…

Я не договорил.

В замке повернулся ключ.

Звук был негромким, обыденным, и от этой обыденности он подействовал на бокс, как выстрел. Шипа взвилась на лапы, Ворон распахнул крылья на весь кронштейн, Ррык повернул башку к двери, и дверь открылась.

На пороге стоял Игорь Степанович Шаповалов со связкой ключей в руке

— Ой, а чего это вы тут среди дня закры…

Он осёкся.

Взгляд его прошёл мимо меня, мимо Ники, мимо кровати с пациенткой и упёрся в ворона, парящего под потолком с распахнутыми крыльями. Потом опустился ниже, на льва размером с диван, заполнявшего собой половину бокса. Потом метнулся к дымчатой кошке на спинке кровати, к серебристой летяге на подоконнике, к бурундуку, замершему над чайным блюдцем.

Я смотрел, как глаза Игоря Степановича Шаповалова, прагматика, хирурга и убеждённого материалиста с сорокалетним стажем, медленно расширяются до размеров блюдец.

Шаповалов не упал. Надо отдать ему должное, человек, у которого на глазах рушилась вся картина мира, нашарил рукой стул, выдвинул его и сел аккуратно. Связку ключей он положил на колено. Взгляд его медленно прополз по льву, перебрался на ворона под потолком, спустился к кошке на спинке кровати и вернулся ко мне.

— Илья, — сказал он. Голос подрагивал. — Скажи мне как лекарь лекарю. Это что у нас, загробный мир? Я помер по дороге в реанимацию и не заметил? Или у меня на фоне переработок поехала крыша, и впору звать коллег из второй психиатрической?

— Ни то ни другое, Игорь Степанович. Крыша у вас на месте, пульс прощупывается, так что с того света вы тоже мимо, — я отошёл от кровати, давая ему пространство, и заговорил. — То, что вы видите, реально. Никакого рая, никакой преисподней, параллельный слой. Астрал, если хотите термин покрасивее. Эти существа живут рядом с нами всё время, в соседней комнате бытия, и большинство людей их не видит просто потому, что не на ту частоту настроены.

— Не на ту частоту, — повторил Шаповалов.

— Игорь Степанович, вы рентген видели? — подала голос Ника. Она сидела у изголовья спокойно, не делая резких движений, и говорила так, будто речь шла о разборе клинического случая. — Лучи проходят сквозь вас прямо сейчас, в этой палате. Радиоволны, ультразвук. Их полная комната, а вы не чувствуете ни одной. Это же не повод считать, что их нет. Просто у человека нет приёмника. А у Ильи приёмник есть.

Шаповалов перевёл на неё взгляд, и я видел, как медицинская аналогия делает свою работу, цепляется за привычное, даёт мозгу опору. Ультразвук он понимал. С ультразвуком он прожил полжизни.

— Допустим, — сказал он медленно. — Допустим, приёмник. Но почему у тебя он есть, а у меня, который тебя этому ремеслу учил, нет? Я что, хуже настроен?

— Не хуже. Иначе. — Я присел на край подоконника. — Это не про умение, Игорь Степанович, и не про талант хирурга. Это врождённое, как абсолютный слух. У большинства людей его нет, и они проживают прекрасную жизнь, не подозревая, что в соседней комнате кто-то ходит. У единиц он есть от рождения. Мне он, скажем так, достался по наследству, и достался недавно, в довесок к вещам куда менее приятным. Я учусь с этим жить. Поверьте, первая встреча с говорящим бурундуком выбила меня из колеи не меньше вашего. Я тогда решил, что у меня опухоль лобной доли, и чуть не записался на томографию.

— Опухоль, — Шаповалов слабо усмехнулся. — Вот это по-нашему. Первая мысль здорового лекаря.

— Вот именно. Так что вы в хорошей компании.

И тут вмешался Фырк, которому стоять в стороне от чужого потрясения было физически невыносимо.

— Слышь, дед! — он соскочил с моего плеча на столик, прошёлся по нему и для убедительности спихнул лапой чайную ложку. Та звякнула о блюдце. — Видал? Не «не на ту частоту», а вот так. Захочу, двигаю ваши железки. Захочу, становлюсь видимым, твёрдым и красивым. Захочу, растворяюсь, и ищи меня свищи. Живой я, понял? Живее многих в этой больнице. И погладить можно, если попросишь вежливо и принесёшь орехов.

— Он… разговаривает, — севшим голосом констатировал Шаповалов.

— Он не затыкается, — поправил я. — Это разные вещи, Игорь Степанович, вы со временем научитесь различать.

Ворон на кронштейне переступил с лапы на лапу и проскрипел сверху что-то про смертных, которые цепляются за свои стены и боятся посмотреть за них. Нравоучение вышло длинным и таким занудным, что Фырк закатил глаза. Я поморщился, можно было обойтись и без полного аттракциона на одного неподготовленного пожилого хирурга.

— Вы бы поаккуратнее с человеком, — сказал я в пространство. — Его сегодня уже один раз приложило.

— А смысл прятаться? — рыкнул Ррык, и стойка с инфузоматами тихо задребезжала от его баса. — Люди не верят своим глазам, даже когда глаза им честно показывают. Слышь, человек. Не веришь, не смотри. Мне несложно. Сейчас вот растворюсь, будет тебе пустая палата и спокойная совесть.

Лев демонстративно начал терять плотность по краям, и Шаповалов вдруг вскинул ладонь:

— Стой! То есть… не надо. Не растворяйся. — Он нервно, коротко хохотнул, провёл обеими руками по лицу, словно умываясь без воды. — Раз уж я всё равно того… Ладно. Ладно! Верю. Лев в реанимации, ворон под потолком, белка читает мне лекцию о смысле бытия. Прекрасно. Замечательно. — Он опустил руки и посмотрел на меня уже другими глазами, потерянными, но включившимися. — И что вся эта… гвардия делает в моей реанимации, Илья? Только давай без «параллельных слоёв». По существу.

Вот теперь это был прежний Шаповалов. Шок прошёл нижнюю точку и начал отступать, уступая место профессиональному любопытству.

— По существу так по существу. — Я придвинул второй стул и сел напротив. — Эти пятеро со мной не для красоты. Мы готовим операцию. Не в этой больнице и не на одном пациенте. Помните, чем закончилась наша поездка на юг? Кристалл в голове моей матери, это не случайная опухоль и не каприз природы. Это работа установки, которая выкачивает из живых людей Искру и запечатывает её. Одну такую установку, прототип, я видел своими глазами. А сейчас где-то в Восточной Европе достраивают вторую, промышленную, на поток. И человек, который за этим стоит, не остановится на одной матери. Нам нужно найти эту установку до того, как её запустят. Зовут его Григорий Радулов.

Я бросил это имя, как бросают в разговоре любое, продолжил бы дальше, но боковым зрением поймал движение.

Лицо Шаповалова дёрнулось.

Кожа на скулах побледнела, зрачки коротко прыгнули вширь. Мгновение, и всё вернулось на место, и сам он, я уверен, не заметил, что выдал себя. Я бы тоже пропустил это, поглощённый рассказом.

Ника не пропустила.

— Стоп. — Она подняла руку, и в боксе стало тихо даже от духов. — Игорь Степанович. А вы что, знали?

Шаповалов повернулся к ней слишком ровно, слишком спокойно той спокойностью, которую человек надевает на себя силой.

— Что знал, Вероника? О чём ты?

— Илья до этого ни разу при вас не сказал, что Радулов, его отец. — Ника говорила мягко, почти ласково, но не отводила глаз. — Он сказал «человек, который за этим стоит». А вы дёрнулись не на «установку», не на «выкачивает Искру». Вы дёрнулись на фамилию. И не как человек, который услышал её впервые. Так дёргаются, когда называют то, что давно велено держать при себе. Нас, лекарей, микромимикой не проведёшь, вы это лучше меня знаете. Сами тому учили.

Я медленно перевёл взгляд с жены на наставника. Ника попала в самую десятку, я понял это по тому, как застыло лицо Шаповалова, он не возмутился, не отмахнулся, не сказал «что за чушь». Невиновный человек на её слова рассмеялся бы. Шаповалов молчал.