— Мы, — он сделал на этом слове особый акцент, — его единственный реальный шанс на полное излечение.

И в этот момент Анна Витальевна поняла, что проигрывает этот поединок. Этот мальчишка был невероятно опасен. Он играл на всех полях одновременно. Он давил на ее амбиции, предлагая славу. Он апеллировал к ее профессионализму, предлагая решение. И теперь он бил по самому больному — по остаткам ее совести, по той давно забытой клятве, которую она когда-то давала.

Она долго, очень долго молча смотрела на него. Потом перевела взгляд на Шаповалова.

— Игорь Степанович, останьтесь. А вы, подмастерье Разумовский, выйдите, пожалуйста. Подождите в приемной.

Когда дверь за молодым лекарем закрылась, она откинулась в своем кресле и устало посмотрела на своего лучшего хирурга.

— Ну и зачем тебе вся эта головная боль, Игорь?

Шаповалов усмехнулся. Какой-то новой, незнакомой ей, почти мальчишеской усмешкой.

— Знаешь, Аня… я всегда, всю свою жизнь, мечтал о таком ассистенте. Он… он как я в молодости. Горячий, упрямый, немного наглый. Готовый на любой риск ради пациента. А мы с тобой… Мы с тобой погрязли в этой бюрократии, в отчетах, в страховках. И, кажется, начали забывать, зачем вообще пришли в эту профессию.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Я ведь, когда он предложил эту операцию, поймал себя на мысли. Я же могу ее сделать. Руки-то все помнят, опыт никуда не делся. Но первая моя мысль была — «слишком много мороки». Бумажки, согласования, риски… А это неправильно, Аня. Мы же лекари. А не чиновники, — он посмотрел на нее. — А с таким, как он, я эту операцию проведу. Он просто не даст мне расслабиться или схалтурить.

Кобрук смотрела на него внимательно, ничего не отвечая. Ее лицо было непроницаемым.

Я стоял у дверей кабинета Кобрук, терпеливо ожидая решения.

Из-за толстой дубовой двери не доносилось ни звука. Я мысленно прокручивал в голове аргументы Кобрук и Шаповалова.

С одной стороны — административный страх перед риском и репутационными потерями. С другой — профессиональный азарт Шаповалова и мой холодный расчет.

Интересно, чья возьмет. От этого решения зависела не только судьба Кулагина, но и то, смогу ли я работать в этой больнице так, как считаю нужным.

— Ну что, двуногий, долго они там еще совещаться будут? — проворчал у меня в голове Фырк. — Наверное, решают, как тебя лучше наказать: уволить или сразу на органы пустить. А эта ваша Кобрук… с виду — строгая дама, а нутро, небось, гнилое, как у всех чиновников. Сейчас твой Шаповалов ей там лапши на уши навешает, а она все равно по-своему сделает. У них всегда так!

— Да хватит болтать! — ответил я. — И не мешай думать.

Наконец, дверь открылась, и из кабинета вышел Шаповалов. На его лице не было ни тени улыбки, но в глазах читалось удовлетворение.

— Готово! — он хлопнул меня по плечу. — Кобрук дала добро. Иди, бери официальное согласие у пациента.

Я вздохнул. Брать согласие у едва пришедшего в себя человека на повторную, еще более опасную операцию — занятие не из приятных.

— Может, как-нибудь обойдемся? — без особой надежды спросил я. Ну а вдруг?

— Я тоже не в восторге от таких моментов, — Шаповалов покачал головой. — Но Кобрук без подписанной пациентом бумажки официального разрешения не даст. И, черт возьми, она права.

— Да, в целом она права, — согласился я. — Неправильно оперировать без согласия. Ладно. Пойду.

Через два часа я стоял в реанимационной палате. Артем Воронов как раз заканчивал процедуру «пробуждения» — постепенно, очень медленно, снижал дозу седативных препаратов.

Кулагин лежал на кровати, опутанный проводами и трубками. Интубационная трубка еще была на месте, но он уже начинал приходить в себя. Его глаза медленно фокусировались на белом потолке.

— Вот и наш герой очнулся! — прокомментировал Фырк, который уже успел устроиться на мониторе. — Смотри, какой бледненький! Прямо как простыня, на которой лежит! Слился совсем.

Кулагин попытался что-то сказать, но трубка, торчащая из горла, помешала ему. Он поднял руку и указал на нее.

— Пока рано, Михаил Вячеславович, — мягко сказал я, подходя ближе. — Вы меня слышите? Кивните, если да.

Он медленно, с трудом, кивнул.

— Отлично. Я должен вам кое-что объяснить. Ваша первая операция прошла не совсем так, как мы планировали. Но благодаря ей, мы наконец-то нашли истинную причину вашей болезни. У вас редкое генетическое заболевание — синдром МЭН-1. В вашем организме есть несколько маленьких опухолей, которые вырабатывают гормоны. Именно они и вызвали ту самую язву.

Глаза Кулагина расширились от ужаса.

— Это не рак, — я поспешил его успокоить. — Пока еще не рак. Но чтобы он им не стал, нам нужна еще одна операция. Более сложная. Мы должны найти и удалить все эти опухоли. Иначе вы будете всю жизнь сидеть на лекарствах, которые только снимают симптомы.

Я сделал паузу, давая ему возможность осмыслить услышанное.

— Операция рискованная. Могут быть осложнения. Но есть очень хороший шанс на полное излечение.

Он жестом попросил что-то, чем можно было бы писать. Медсестра тут же принесла ему небольшой электронный планшет. Дрожащей рукой он вывел на экране: «ЧТО ЗА ОПЕРАЦИЯ?»

— Она будет более точной и менее травматичной, чем первая. Мы будем использовать специальное устройство — интраоперационное УЗИ, — я начал терпеливо объяснять, понимая, что сейчас от ясности моих слов зависит его решение.

— Поймите, Михаил Вячеславович, обычное КТ, которое вам делали, видит мир как рентген. Оно отлично различает кости, воздух, мягкие ткани. Но лучи проходят через все ваше тело — через кожу, жир, мышцы, кишечник. Все эти слои создают «фон», «шум», который сильно снижает четкость изображения. Для томографа маленькая опухоль размером с горошину, имеющая почти такую же плотность, как и сама поджелудочная железа, — просто невидима. Он видит ее как часть органа, а не как отдельное, инородное образование.

Я сделал паузу, давая ему это осознать.

— А вот интраоперационное УЗИ — это совсем другое. Во время операции хирург прикладывает специальный, очень маленький, стерильный датчик непосредственно к самой поджелудочной железе. Понимаете?

Он слабо кивнул.

— Никаких помех, — продолжил я. — Ни кожи, ни жира, ни мышц. Сигнал идет прямо в ткань. А для таких «контактных» исследований мы используем датчики с очень высокой частотой. Это дает нам невероятно высокое разрешение, детализацию до долей миллиметра. Мы увидим и сможем удалить даже самые крошечные, самые глубоко спрятанные опухоли, которые не покажет ни один другой сканер. Мы будем действовать не вслепую, а с ювелирной точностью.

— Ну давай, двуногий! Дави на больное! — подгонял Фырк. — Скажи ему про внука! Это всегда работает!

Кулагин снова что-то медленно написал: «ЧТО ДЕЛАТЬ?»

Я присел на край его кровати.

— Михаил Вячеславович, я не могу принять это решение за вас. Но могу сказать одно. Риск есть. Но есть и реальный шанс на полное излечение. Если бы на вашем месте был мой отец, я бы настаивал на этой операции. И я лично буду стоять рядом с вами в операционной от первой до последней минуты операции. Я верю, что мы справимся. И вы еще увидите, как ваш внук пойдет в школу, как закончит ее, как приведет к вам знакомиться свою первую любовь…

В глазах Кулагина блеснули слезы. Он долго смотрел на меня, потом на фотографию на тумбочке, потом снова на меня. Затем он снова протянул руку к планшету.

И твердой, уже не дрожащей рукой, вывел на экране одно-единственное слово.

«СОГЛАСЕН».

— Молодец, двуногий! — Фырк мысленно аплодировал. — Красиво уговорил! Прямо до слезы пробрало! Настоящий психотерапевт!

Я только усмехнулся про себя. Самое сложное было еще впереди.

— Я рад, что вы приняли правильное решение, Михаил Вячеславович, — кивнул я.

С этого момента все закрутилось с невероятной скоростью. Я тут же отдал распоряжения сестринскому посту, и механизм предоперационной подготовки был запущен. Нужно было успеть все за сегодняшний день. Ждать было нельзя.