Она несколько секунд молча смотрела на меня, ее глаза были круглыми от ужаса и в то же время от азарта. Это было не просто задание. Это был шанс.

— Я… я попробую, — прошептала она. — Но не знаю… он ведь может заподозрить, что я… и этот следователь…

Я вздохнул. Давить на нее сейчас было бесполезно. Я положил руки ей на плечи и пустил по ним легкий, едва ощутимый поток своей «Искры» — не лечебный, а успокаивающий.

— Послушай меня внимательно, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Я тебя защищу. Я не дам тебя в обиду. Мы все сделаем так, что Мышкин даже не подумает, что ты была в курсе. Ты просто поможешь следствию.

«Искра» делала свое дело. Я чувствовал, как уходит напряжение из ее плеч, а дыхание становится ровнее.

— Правда? — она с надеждой подняла на меня свои огромные, полные слез глаза. — Ты правда меня защитишь?

— Обещаю.

И тут произошло то, чего я совершенно, абсолютно не ожидал. Она вдруг подалась вперед, обвила руками мою шею и впилась мне в губы отчаянным поцелуем. От неожиданности я на секунду замер, а потом, придя в себя, попытался мягко, но настойчиво ее отстранить.

Именно в этот самый момент дверь в подсобку с громким скрипом распахнулась.

— Ой! — на пороге, с ведром в руке, стояла медсестра Галина. Она не ушла. Она не извинилась и не сделала вид, что ничего не заметила.

Она замерла, и ее маленькие, любопытные глазки с нескрываемым, почти научным интересом начала разглядывать нашу живописную композицию: я, пытающийся отцепить от себя Кристину, которая все еще висела у меня на шее, а сама Кристина, с заплаканными глазами и размазанной помадой.

— О-о-о, двуногий! — в голове раздался веселый, почти ликующий голос вернувшегося Фырка. — Да это же Галка-болтушка! Лучшее информационное агентство в этой больнице! Через час вся хирургия будет знать, что ты зажимаешься с медсестрами по подсобкам! А через два — весть дойдет и до твоей Вероники! Готовься к фейерверку!

Магистр Борис Аркадьевич Вольский, личный лекарь барона фон Штальберга, с вежливой, но натянутой улыбкой поправлял белоснежные манжеты своего халата. Он чувствовал себя униженным.

Вот уже три дня он, один из самых дорогих диагностов Владимира, был низведен до роли «второй скрипки». Все его наставления не слышали и воспринимали в штыки. А вот слова какого-то провинциального юнца-подмастерья… Возводили в ранг религии!

В просторной, залитой утренним солнцем, палате барон Ульрих фон Штальберг, облаченный в шелковый халат, бодро расхаживал от окна к столу. Его лицо, благодаря назначенным Разумовским альфа-блокаторам, уже не было багровым, а приступы ярости сменились непривычной, деловитой энергичностью.

— Ну, что там, Вольский? — бросил он, не оборачиваясь. — Каковы результаты ваших перепроверок? Мой юный гений из Мурома не ошибся?

— Нет, ваше сиятельство, — в голосе Вольского сквозило плохо скрываемое раздражение. — Как и предсказал… подмастерье Разумовский, суточный анализ мочи на метанефрины показал многократное превышение нормы. Диагноз «феохромоцитома» можно считать окончательно подтвержденным.

— А опухоль? — лениво поинтересовался барон. — Вы ее нашли? Или она снова от вас спряталась?

— Мы провели полное контрольное сканирование сегодня утром, как и положено по предоперационному протоколу, — процедил Вольский. — Да. Опухоль, как он и предполагал, находится вне надпочечников, у бифуркации аорты. Размер — полтора сантиметра. Все сходится до миллиметра с тем, что было в заключении нашей клиники.

Барон удовлетворенно кивнул, как будто речь шла о биржевых котировках, а не о бомбе в его собственном теле.

— Отлично. Значит, этот парень — гений. Когда там операция?

Вольский глубоко вздохнул, собираясь с духом для последней, отчаянной попытки.

— Ваше сиятельство, я понимаю ваше… доверие к этому молодому человеку. Он, безусловно, обладает незаурядным диагностическим талантом. Но… — он сделал шаг вперед, — … диагностика — это одно, а хирургия — совершенно другое! Вы же понимаете, что удаление опухоли, — это сложнейшее вмешательство, требующее высочайшей квалификации!

Барон остановился и посмотрел на него в упор.

— И что ты предлагаешь, Борис Аркадьевич?

— Я уже договорился с и опытным хирургом. Магистром Штраусом из столичного медицинского центра! Он готов прилететь и лично провести операцию. Это будет гарантия успеха! А ваш… протеже… сможет ассистировать, поучиться у настоящего Магистра. Это будет для него огромной честью.

Барон слушал его, и его глаза опасно сузились.

— Поучиться? Честью? — он медленно подошел к Вольскому. — Борис, ты, кажется, так ничего и не понял. Десять лет ты и такие же «магистры», как твой Штраус, лечили меня от «нервов». Десять лет я жил на пороховой бочке и мог умереть в любой момент от вашей «компетентности». А этот парень, этот подмастерье, поставил мне диагноз за пять минут, глядя на мою красную рожу в грязном полицейском участке.

Он ткнул пальцем в грудь опешившему магистру.

— Так что запомни. Операцию мне будет проводить он. Разумовский. А ассистировать ему, — барон сделал паузу, наслаждаясь производимым эффектом, — будешь ты, Борис.

Вольский отшатнулся, как от удара.

— Я⁈ Ассистировать… подмастерью⁈

— Именно, — холодно подтвердил барон. — Или, если твоя гордость не позволяет, можешь позвать своего хваленого Магистра Штрауса, пусть он ему ассистирует. А ты и все остальные твои подопечные, включая того бездаря Филатова, что пропустил мою аневризму два года назад, будут стоять у стеночки и смотреть. Учиться! Понятно⁈

Вольский стоял бледный, с открытым ртом. Это было не просто решение. Это было публичное, изощренное унижение. Заставить его, Магистра, подавать инструменты какому-то провинциальному выскочке…

— Но, ваше сиятельство, это… это нарушает все протоколы Гильдии! Подмастерье не может быть ведущим хирургом!

— Это мои проблемы, как я получу для него допуск, — отрезал барон. — Я сказал свое слово. Оперировать меня будет только Разумовский. И точка. А теперь иди и организуй все. И чтобы к его приезду все было готово по высшему разряду.

Вольский молча поклонился и вышел из палаты, чувствуя себя так, будто его только что высекли на конюшне. А барон подошел к телефону.

— Алло, приемная Магистра Журавлева? Соедините меня с ним. Скажите, барон фон Штальберг. Срочно.

— Фырк, срочно! — мысленно сказал я. — Компромат на нее! Любой! Быстро!

— Секунду… — в моей голове пронесся шелест невидимых страниц, который изображал Фырк. — Так, готово. Обожает сплетни, это раз. Два: муж — конченый алкоголик, которого она дико стесняется, это ее главное больное место. И три, самое интересное: она регулярно ворует медицинский спирт из процедурной для него. Думает, никто не знает. Но я-то все вижу!

Отлично. Более чем достаточно. Есть с чем работать.

— Галина Петровна, — я наконец-то сумел отцепить от себя Кристину и шагнул навстречу сплетнице. — Как удачно, что вы зашли.

Она удивленно моргнула, явно ожидая совершенно другой реакции.

— Удачно? — переспросила она.

— Конечно! Кристина как раз очень натуралистично демонстрировала мне симптомы одного нашего тяжелого пациента. У ее знакомого, представляете, острый алкогольный психоз. На фоне отмены. Бросался на медсестер, пытался обниматься, целоваться… Правда ведь, Кристина?

Кристина, к ее чести, сообразила мгновенно.

— Д-да! Точно! Я показывала, как именно он себя вел. Чтобы Илья… э-э… Григорьевич… знал, чего ожидать при осмотре.

Галина прищурилась. Не поверила ни единому слову.

— Ах вот как. Симптомы, значит. А почему в подсобке? И почему дверь была закрыта?

— Галина Петровна, вы же опытная медсестра, — я сделал еще один шаг к ней. — Прекрасно знаете, как важна врачебная тайна и конфиденциальность при обсуждении таких деликатных случаев. Кстати, раз уж вы здесь…