Москва

Черный бронированный лимузин бесшумно скользил в плотном потоке Садового кольца.

За толстыми стеклами остался суетливый город.

Размытые пятна витрин, спешащие фигурки людей, хаос вечной пробки. Внутри же царил иной мир. Холодный воздух кондиционера, запах дорогой кожи и абсолютная тишина власти.

Христофор Наильевич Каганович, второй заместитель председателя Гильдии Целителей, откинулся на мягкое сиденье.

Его дорогой, сшитый на заказ костюм не мялся, а тяжелый золотой перстень с гербом на пальце холодно поблескивал в тусклом свете.

Он нервно барабанил кончиками холеных пальцев по подлокотнику. Это был не страх. Это было нетерпение хищника, которому стало скучно в своей клетке.

Напротив него, вполоборота, сидел Михаил Степанович Бурцев.

Человек с лицом, которое забываешь через пять минут после встречи, и взглядом преданной, очень умной собаки. Его сила была в его незаметности. Личный помощник, правая рука, исполнитель самых деликатных поручений.

— Через двадцать минут будем на месте, Христофор Наильевич, — сообщил Бурцев, бросив короткий взгляд на часы.

— Терпеть не могу эти встречи, — процедил Каганович, глядя в окно на серые фасады. — Сидеть и улыбаться этим напыщенным индюкам из министерства. Делать вид, что их мнение что-то значит.

«Отлично, — подумал Бурцев. — Раздражен и голоден. Самое время подбросить ему приманку. Сейчас его гнев — это инструмент, который можно направить в нужную сторону. Главное правильно выбрать момент и формулировку».

— Кстати, Христофор Наильевич, — начал он как бы между прочим, с той интонацией, с какой сообщают о прогнозе погоды. — Есть новости. Наш гений-диагност из Мурома. Разумовский.

— Что с ним? — Каганович повернулся к нему, его холодные серые глаза сузились. — Какие-то проблемы?

— Ну как сказать… Есть новости. Местные аристократишки, фон Штальберг и Каменский, решили открыть ему собственный диагностический центр. На базе Муромской больницы.

— Пха! — Каганович презрительно фыркнул. — Да хоть десять центров! Гильдия это не пропустит. Я лично заблокирую любую подобную инициативу на первой же комиссии.

Бурцев выдержал идеальную театральную паузу.

— В том-то и дело, Христофор Наильевич, — произнес он тихо. — Уже пропустила.

Каганович застыл.

Его лицо из брезгливого на мгновение стало ледяным, а затем начало медленно наливаться нездоровой, багровой яростью. Это был удар не по его планам. Это был удар по его всемогуществу.

— ЧТО⁈ — рявкнул он. — Как это возможно⁈

— Документы прошли через комиссию по инновациям вчера. Одобрено единогласно. Более того — Разумовскому присвоили ранг Целителя третьего класса. Внеочередное повышение за особые заслуги.

Лицо Кагановича стало почти фиолетовым.

— Как это прошло мимо меня⁈ У меня в каждой комиссии сидят свои люди!

— Только сегодня утром узнал, — Бурцев виртуозно изобразил на лице огорчение, хотя внутренне ликовал. Крючок заглочен. Теперь он зол не просто на Разумовского. Он зол на систему, которая дала сбой. А значит, он будет действовать не по правилам, а напролом. — Видимо, кто-то из наших решил, что деньги барона пахнут лучше, чем наша дружба.

— Не бывать такому! — Каганович ударил кулаком по подлокотнику с такой силой, что лимузин, казалось, вздрогнул. — Тогда весь план пойдет коту под хвост. Подключай нашего человека в Муроме!

— Кого именно? — с невинным видом уточнил Бурцев, хотя прекрасно знал ответ.

Каганович повернулся к нему, и в его глазах полыхнул холодный огонь.

— Архивариуса.

Мы ужинали в «Трех медведях» — небольшом, уютном кафе недалеко от больницы. Это место было нашей тихой гаванью, негласным клубом для медработников.

Здесь никто не удивлялся разговорам о редких патологиях за соседним столиком, а официантки знали, что фраза «у меня срочный вызов» означает немедленно упаковать оставшийся ужин с собой, а не нести книгу жалоб.

Вероника задумчиво ковыряла вилкой салат «Цезарь», витая где-то в своих мыслях.

— О чем задумалась? — спросил я, отрезая сочный кусок от своей котлеты по-киевски.

— Да вот думаю, — она подняла на меня свои чуть уставшие глаза. — Теперь с этим твоим диагностическим центром наша рыбалка накрылась медным тазом. Помнишь, мы планировали на выходные на Оку съездить? С удочками, с термосом…

Точно, рыбалка.

А ведь и я сам сильно хотел на неё поехать. Только вот барон и граф нарушили мои планы. Не сказать, что меня это прям огорчало. Но рыбалка… Надо как-то извернуться.

— Да, придется отложить, — я вздохнул. — На неопределенный срок. Слишком много всего навалилось. Документы эти изучить под микроскопом, с Кобрук встретиться, подготовить свои условия, контраргументы…

— Я тебя поддерживаю, Илюш, правда, — Вероника накрыла мою руку своей, и ее теплое прикосновение немного сняло напряжение. — Я горжусь тобой. Но пообещай, что будешь себя беречь. Здоровье-то у тебя одно, а ты и так работаешь на износ. Вчера ближе к ночи домой пришел, сегодня в шесть утра уже на ногах.

В той жизни мое тело было изношенным инструментом, который я загнал вконец. А здесь… здесь во мне почти безграничная энергия двадцатилетнего парня. Я не просто работаю, я наверстываю упущенное. Упиваюсь этой возможностью — спасать, думать, действовать, не чувствуя себя развалиной.

— Пока молодой и полон сил, нужно работать, — улыбнулся я. — Спасать людей, двигать медицину вперед. Все мои сверстники сейчас по клубам тусуются, а я над атласами по анатомии сижу.

Фырк, который материализовался на соседнем стуле и, пользуясь моим отвлеченным состоянием, нагло делал вид, что таскает картошку фри с моей тарелки, громко фыркнул.

— Ой, какой герой! «Спасать людей»! — проскрипел он у меня в голове. — А то, что ты просто адреналиновый наркоман и трудоголик, который без работы и дня прожить не может, это мы, конечно, не учитываем?

— И не жалеешь? — тихо спросила Вероника, не видя моего наглого компаньона.

— Ни капли, — ответил я твердо и абсолютно искренне. — Это мое призвание.

Призвание… Это была лишь половина правды.

В прошлой жизни я гнался за статусом, деньгами, признанием в научных кругах. И в итоге остался один в пустой квартире с инфарктом на пороге.

Здесь… здесь у меня была она. Было дело, которое имело настоящий смысл.

Мы доели ужин в спокойном молчании, каждый думая о своем, но чувствуя плечо друг друга.

Дорога до дома, короткий разговор о пустяках, ее теплая рука в моей — все это было тем самым якорем, который держал меня в реальности. Он не давал утонуть в водовороте больничных интриг и чужой боли.

Засыпая рядом с ней, я впервые за долгое время не думал ни о диагнозах, ни о переговорах. Просто был счастлив. Странно, необычно, непривычно. Но счастлив.

Но ночь проходит быстро, и реальность всегда возвращается вместе с пронзительным звоном будильника.

Следующее утро началось с привычной суеты.

Понедельник, восемь утра — час пик в ординаторской. Я вошел, ожидая увидеть обычную картину: напряженные лица, стопки историй болезни и очередь из желающих задать мне каверзный вопрос.

Так и было, но с одним отличием. Все Хомяки были уже в сборе и чем-то заняты.

Величко, нахмурив лоб, штудировал свежий номер «Вестника целителя». Фролов сосредоточенно строчил что-то в истории болезни, его почерк был на удивление ровным.

Даже Славик Муравьев, обычно мечущийся по комнате в поисках кофеина, спокойно сидел за столом с чашкой в руке.

Только Крылов, как всегда, стоял мрачной тенью у окна. А вот Шаповалова не было.

Странно. Он и опоздание — два несовместимых понятия. Либо случилось что-то серьезное, либо… он намеренно давал мне возможность побыть главным.

— О, Илья! — Величко первым поднял голову. — Вернулся! Ну как прошел прием у барона? Правда, что там драка была?