— Я просто обратил внимание на это биохимическое несоответствие, — продолжил я. — Плюс гиперпигментация кожи, которую он тоже заметил, плюс тяга к соленому из анамнеза. Сложил пазл.

— То есть фактически диагноз поставил ты? — с легкой ухмылкой уточнил Шаповалов, загоняя меня в угол.

Я сделал небольшую паузу.

— Скажем так… я сделал решающий вывод.

Шаповалов посмотрел на меня, потом на папку, потом снова на меня. Он откинулся на спинку кресла и шумно выдохнул, словно сбросил с плеч невидимый груз.

— Ну и хорошо! Не хватало мне второго гения в отделении, — пробормотал он с такой иронией, что я не сразу понял, о ком он. — С одним-то не знаю, что делать, а тут два будет.

Я-то думал, он считает его просто исполнительным «сусликом». А он, оказывается, наблюдает за ним гораздо внимательнее. Ищет таланты, значит. Это похвально. И, похоже, мой пример заставил его по-новому взглянуть на своих старых ординаторов.

— Максим очень перспективный врач, — искренне согласился я. — Ему просто нужно больше опыта и уверенности в себе.

— Опыта наберется. А уверенности ему ты сегодня добавил с лихвой, — усмехнулся Шаповалов. — Видел бы ты его с утра в ординаторской! Рассказывает всем про своих пациентов! Глаза горят, руками размахивает, чуть ли не проповеди читает!

Это было хорошо. Именно то, что ему нужно. Один такой случай стоит года рутинной работы. Он больше не будет бояться сложных пациентов. Он будет их искать.

— Суслик-проповедник! — хихикнул в моей голове Фырк. — И сказал великий Разумовский — да будет кортизол! И стал кортизол! И увидел он, что это хорошо!

— Фы-ырк! — строго сказал я ему в мыслях.

— Ладно молчу, — захихикал Фырк.

— Кстати! — Шаповалов хлопнул себя по лбу так, словно только что вспомнил о чем-то жизненно важном. — Чуть не забыл. Ты там что-то говорил про отделение? Что за история?

Нужно было подать это не как мой личный триумф, а как общую возможность для всей больницы. Меньше «я», больше «мы».

— Барон фон Штальберг и граф Каменский хотят профинансировать создание современного диагностического центра на базе нашей больницы, — объяснил я спокойно и по-деловому, будто речь шла о покупке нового стерилизатора, а не о проекте, способном перевернуть всю региональную медицину. — Новейшее оборудование, отдельный штат, полная финансовая автономия. Специализация — редкие и неясные случаи со всей области.

— И ты будешь руководить? — вскинул он брови. В его голосе не было зависти, только деловое любопытство.

— Если все получится — да, — сдержанно ответил я.

Шаповалов присвистнул. Тихо, но очень выразительно.

Хороший знак. Он оценивал масштаб. Видел потенциал, а не угрозу своей власти. Значит, он мыслил как руководитель. Не как мелкий царек, боящийся за свой трон.

— Масштабно, — протянул он. — А Кобрук в курсе?

— Пока нет. Мне как раз нужна встреча с ней. Без одобрения главврача ничего не выйдет.

Шаповалов был отличным полевым командиром.

Но Кобрук — это наш генштаб и служба внешней разведки в одном лице. Без ее одобрения проект утонет в бюрократии еще до закладки первого камня. Мне нужен ее щит, чтобы спокойно работать мечом.

— Встречу могу организовать, — легко кивнул Шаповалов, как будто речь шла о пустяке. — Завтра, когда она будет у себя после совещания. Устроит?

— Вполне. Спасибо, Игорь Степанович, — я намеренно вернулся к официальному обращению, восстанавливая привычную иерархию. Момент откровений прошел, началась работа.

— Не за что, — он усмехнулся. — Если это отделение появится, нашей хирургии тоже кое-что перепадет. И оборудование, и статус, и сложные случаи для моих хомяков.

Идеально. Он поможет, а это главное в этой ситуации. И уже даже хомяков придумал куда пристроить. Быстро схватывает.

Я вышел из кабинета Шаповалова, чувствуя себя так, словно только что провел сложную многочасовую операцию. Административные баталии выматывали порой сильнее, чем борьба за жизнь на операционном столе.

Направился в реанимацию — нужно было проверить Яну. Ее случай, в отличие от триумфа с Бельским, оставался глухой, нерешенной проблемой.

В реанимационном блоке царила своя, особая атмосфера. Приглушенный свет, чтобы не беспокоить пациентов, тихое пиликанье мониторов, отмеряющих удары сердца и вдохи, и резкий запах антисептика.

У сестринского поста дежурил Коля, местный реаниматолог. Он кивнул мне, увидев, как я вошел.

— Пришел Смирнову проверить? — спросил он тихо, не отрываясь от заполнения карты. — Без изменений. Витальные функции стабильные, но сознания нет. Шкала комы Глазго — три балла. Глуше некуда.

Я подошел к ее койке.

Девушка лежала, опутанная проводами датчиков, тонкая трубочка интубационной трубки уходила в уголок рта. ЭКГ на мониторе рисовало идеальную, ритмичную синусоиду.

Сатурация — девяносто восемь процентов. Давление — сто двадцать на восемьдесят, как у космонавта. Внешне — она будто просто крепко спала.

Идеальная картина. Слишком идеальная.

В медицине, когда все показатели как в учебнике, а пациент не приходит в себя, это всегда дурной знак. Это значит, что мы лечим не то или не видим главного. Организм работает как часы, но «часовщик» ушел.

Куда?

— Фырк, нырни в нее. Посмотри, что там, — мысленно скомандовал я.

Бурундук беззвучно спрыгнул с моего плеча и растворился в теле девушки.

Минута ожидания, показавшаяся вечностью. Затем он так же бесшумно вынырнул рядом с подушкой, озадаченно отряхиваясь.

— Двуногий, там все чисто! — доложил он. — Никаких повреждений! У мозг ни отека, ни гематом. Все органы работают идеально!

— А почему тогда кома? — спросил я, скорее больше для себя, чем для него.

— Понятия не имею! — в его мысленном голосе звучало искреннее недоумение. — Как будто кто-то выключатель сознания перевел в положение «офф» и забыл включить обратно!

Отличная метафора. И пугающе точная. Сбой в «программном обеспечении». А таким ремонтом я еще не занимался. Я закрыл глаза и активировал Сонар.

В отличие от Фырка, который видит материю, «Сонар» видел еще и энергию. Колыхающуюся «Искру», ауру, магические следы. И то, что я увидел, заставило меня нахмуриться.

Вокруг ее головы клубилась легкая, едва заметная серая дымка. Не туман, а скорее… помехи в эфире. Статический шум, который глушил ее собственное, слабое свечение сознания.

Черт. Это не просто последствия аварии. Это целенаправленное магическое воздействие. Заклинание сна? Кто-то не просто хотел ее убить. Кто-то хотел, чтобы она молчала вечно. Но зачем?

Я отключил Сонар, чувствуя укол острого, почти болезненного профессионального бессилия.

— Вот тебе и диагностическое отделение, — тихо сказал я себе под нос. — Не могу простую кому разгадать. Хоть и точно магическую.

Я так увлекся своими недавними победами, что решил, будто мне по плечу любая загадка. С моим-то опытом из двух жизней! А вот тебе, Разумовский, щелчок по носу.

Ты — гений в мире биохимии и физиологии. Но ты — всего лишь первокурсник в мире магии. И этот серый туман — твой первый проваленный экзамен. Нужно учиться, и очень быстро.

— Эй, не кисни! — Фырк, почувствовав мое настроение, запрыгал на плече. — Ты же спас сегодня Бельского! Это раз! Поставил диагноз, который никто бы не поставил! Это два! Получаешь свой центр! Это три! А одна неразгаданная кома — не повод для депрессии!

Он прав, конечно. Но этот случай засел занозой. Это вызов. Прямой и наглый. И если я не смогу на него ответить, чего будут стоить все мои будущие диагнозы? Руководить центром, где лечат самые сложные случаи со всей области, и не суметь помочь девушке в соседней палате…

Это неправильно. И это нужно исправить.

Но маги — все аристократы. Нужных вряд ли я найду в Муроме. Во Владимире еще может быть. В любом случае надо будет обращаться к Штальбергу. Правда есть еще один вариант. В общем будем действовать по всем фронтам.