Ее сердце колотилось так, что, казалось, его слышно даже на улице. Через несколько секунд, вертясь, как уж, она протиснулась наружу. Вывалилась в темноту дворика, упала в слежавшийся снег. Ушибла колено, но была на свободе. Пока.

Поднялась, отряхнулась машинально. Быстро подобрала одежду и обувь, облачилась. Дальше проще. Скользнула через калитку на соседнюю улицу. Возбуждение постепенно проходило и февральский ветер начинал пробирать сквозь тонкую шерсть платья.

С улицы Шторм свернула в переулок. К счастью, в безлюдный. У нее был единственный план, добраться до конспиративной квартиры, если та еще не накрыта контрразведкой. Другой вариант, найти Мойшу, если его еще не арестовали.

Правда, до него придется добираться через полгорода и задними дворами, потому что нельзя носиться полураздетой по улицами зимнего города. Остановит первый же попавшийся постовой милиционер, поинтересуется, почему гражданка разгуливает без пальто?

Накликала. Правда, это был не милиционер, а мужчина в штатском. Увидев ее, бредущую под снегопадом, он усмехнулся и шагнул навстречу. Мимоза осмотрела его с ног до головы. Шляпа, пальто однобортное, приталенное. Самый раз.

— Куда спешишь, милочка? — осведомился он, расстегивая пальтишко. — Не со мною ли на свидание?

— С тобой, милок, — отозвалась она и бросилась к нему в объятия.

Незнакомец опешил. А Мирра Исааковна, четко, как учили, нанесла ему удар в солнечное спелетение. Он задохнулся, согнулся пополам. Мимоза сорвала с него пальто и рванула в темноту ближайшего переулка.

Ее отсутствие охрана обнаружила через двадцать минут, когда дежурный зашел предложить ей тот самый чай. Осмотр квартиры, паника, вызов Грибника, его прибытие на конспиративную квартиру заняли еще пятнадцать минут.

Вынутое стекло в чулане, оборудованном под ванную и женский туалет, все прояснило. Хрупкая дамочка провела горе-охранников и теперь ее ищи свищи. Ни обратиться в милицию, ни тем более устроить погоню по темнеющим городским улицам было нельзя.

— Моя ошибка, — сказал он мне по телефону. — Расслабились. Считали ее испуганной овечкой. Она оказалась лисой. И теперь она на воле, знает, что ее ищут, и что ее семье в Бродах угрожает опасность с обеих сторон. Она будет пытаться либо лечь на дно здесь, в Киеве, либо бежать из города.

— Тем не менее, организуйте прочесывание района, перекрытие вокзалов своими силами, — распорядился я. — Еще раз перепроверьте все возможные контакты Шторм в Киеве, возможно какие-то не были выявлены ранее. Ищите дальних родственников, земляков по местечку, коллег по заводу. Снова допросите ее бывших квартирных хозяев. И поставьте наблюдателей по всем адресам.

— Есть. товарищ командующий! — не слишком радостно откликнулся Грибник. — Простите, здесь Лопатин притащил какого-то красавца, говорит, его какая-то воровка ограбила на улице…

— Спросите, что взяла?

— Минуточку… Говорит, пальто сняла, а в нем бумажник с деньгами и билетами на ночной поезд до Одессы…

— Вот вам и ответ, — сказал я. — Заезжайте за мною. Вместе и прокатимся.

Мимоза медленно брела по ночному Киеву. Теперь на ней было пальто с чужого плеча, но на ногах были все те же туфли, в которых она обычно ходила по дому, где провела несколько недель. Не по своей воле.

Ноги беглянки превратились в две ледышки, которыми она едва передвигала, переходя из одного темного переулка в другой, избегая основных магистралей. Дрожь в коленях не проходила, но возбуждение заставляло идти вперед.

Само нападение на прохожего ее не волновало. По сравнению со шпионажем, это было лишь мелкое хулиганство. Правда, в потрепанном, но некогда дорогом пальто, обнаружился плотно набитый кожаный бумажник.

Внутри оказалась довольно внушительная пачка денег, паспорт, профсоюзный билет и пропуск в Одесский торговый порт. И билет на поезд по маршруту Киев — Одесса. По документам ограбленный числился инженером Павловым.

Билет и деньги, Мирра Исааковна из чужого бумажника изъяла, а само вместилище документов выбросила в урну для мусора. Поезд отправлялся в 23:50 с Южного вокзала. Она посмотрела на уличные часы. Циферблат показывал без четверти одиннадцать. Едва успевала.

На Южном вокзале было людно, несмотря на поздний час. Она прошла в зал, стараясь не смотреть по сторонам, купила в киоске газету. В буфете выпила чаю, съела пару бутербродов. Согрелась немного.

Наконец, простуженный голос дежурного, раздавшийся из громкоговорителей, объявил посадку на поезд до Одессы. Мимоза двинулась к выходу на перрон. У своего вагона предъявила билет проводнику, стараясь не встречаться взглядом с дежурным милиционером.

Она почти поверила, что проскочила. Когда вошла в вагон, нашла свое купе и заперла дверь изнутри, ее накрыла слабостью. Села, прижавшись спиной к стене, слушая, как за окном стучат колеса, и думала о том, что сейчас сможет перевести дух.

К отходу поезда мы опоздали. Когда машина, в которой, кроме шофера, находились лишь я и Грибник, прибыла к Южному вокзалу, оказалось, что поезд на Одессу отправился семь минут назад. Когда мы выяснили это, Грибник спросил:

— Остановить его на ближайшей станции?

— Да. Свяжитесь с дежурным по дороге, пусть тормознут в Глевахе.

«Эмка» вырвалась на загородное шоссе. Водитель выжал скорость до предела. Я смотрел в темноту за окном, мысленно рассчитывая время. Поезд был товарно-пассажирский, ходил небыстро. Мы могли обогнать его на автомобиле и успеть на промежуточную станцию.

Так и вышло. На платформе «Глеваха» мы оказались раньше, чем состав, в котором ехала беглянка. Поезд должен был прибыть лишь через пятнадцать минут. На полустанке царила ночная тишина, нарушаемая лишь перекличкой паровозов.

Я вышел из машины. Грибник сгонял шофера за дежурным по станции. Тот был предупрежден по телефону, что состав придется остановить в Глевахе. Вдалеке послышался свист и показался луч паровозного прожектора.

Дежурный поднял фонарь с красным стеклом. Локомотив, тяжело пыхтя, начал замедляться, приближаясь к платформе.

— Вагон № 7, купе 9, — тихо напомнил Грибник. — Билет в него был продан лишь один. Так что там должна быть только она.

Поезд остановился. Я подошел к указанному вагону. Проводник, увидев мои комкоровские регалии, молча взял под козырек и открыл дверь. Мы вошли в темный, пахнущий углем и табаком коридор. Грибник указал на дверь. Я постучал. Сначала тихо, потом громче.

— Проверка документов.

Молчание.

— Откройте. Или мы сами откроем.

Ни звука. Я кивнул проводнику и тот отворил замок купе своим ключом. В тусклом свете коридорного плафона я увидел Мимозу. Она сидела на нижней полке, вжавшись в угол, бледная, как смерть.

— Мирра Исааковна Шторм, — произнес я. — Ваша прогулка окончена.

Она не зарыдала, не закричала. Даже не попыталась вскочить. Бежать ей было некуда. За окном маячил шофер в форме сержанта НКВД, смоля папироску. За мною топтался Грибник Мимоза понурила голову, уставившись в столешницу.

— На что же вы рассчитывали, Мирра Исааковна? — спросил я. — На нашу не расторопность?

Шварц молчала. Я расстегнул шинель, сел напротив.

— До сих пор с вами обращались мягко, — продолжал я. — А ведь вы, в лучшем случае, пособница врага. И ваша попытка побега служит лишним доказательством того, что вы вовсе не несчастная жертва шантажа, какой до сих пор пытались себя выставить. Я с вами разговариваю сейчас только по одной причине, мне нужно знать все, что известно о деятельности Абвера в вверенном мне округе. Известно лично вам. И на этот раз вам придется рассказать все. И как только вы это расскажите, я передам вас органам правосудия, сопроводив официальным рапортом, в котором будет сказано, что вы совершенно добровольно дали показания. В противном случае вас ждет арест и наказание по всей строгости советских законов.