Лена медленно сняла с материнского русла свой захват, по сосуду за раз, передавая Нику обратно препаратам, не упала она только потому, что держала ещё второе русло, маленькое, и не собиралась его никому отдавать.

Я стоял с рукой на поверхности крошечного работающего сердца, под моими пальцами больше ничего не было, кроме перикарда и жизни.

Закрывались в обратном порядке, он занял почти час.

Перикард я ушил редкими микрошвами, оставив окно для оттока, грудину свёл и закрепил, кожу над ней закрыл непрерывным швом тоньше волоса.

Сын уходил из операционного поля так же, как приходил, на четырёх руках, я опустил его обратно в матку, в тёплую воду, которую Семён держал для него шестой час, последним ушло под уровень его спокойное, спящее лицо, с грудью, которая поднималась и опадала в такт чужому, материнскому дыханию.

Перед последним рядом маточного шва Семён закрыл подачу и доложил финальный счёт своей тихой партии, шесть часов десять минут непрерывной инфузии, температура тридцать семь и два от первой минуты до последней, ни одного отклонения.

Из всех сегодняшних цифр эта была, пожалуй, самой скромной и одной из самых дорогих, всё это время мой сын прожил в тепле, которое человек держал руками.

Матку мы шили вдвоём с Шаповаловым, двухрядным герметичным швом, Артём снимал токолиз ступенями, вслух, в обратном порядке утреннего:

— Ступень три… тонус пошёл. Ступень две. Тонус нарастает штатно.

Матка сокращалась. Мышца, которую утром, до атонии глушили, просыпалась и сжимала собственные сосуды сама, кровотечение, которое чуть не стоило нам всего, умирало под этим сжатием естественной смертью.

— Итоговая кровопотеря: восемьсот девяносто миллилитров, — Зиновьева закрыла планшет, — возмещено полностью, кровью и плазмой. Банк израсходован наполовину. Шестнадцать сорок, восьмой час операции.

Брюшную стенку закрывали послойно, кожный шов я положил сам. Мог отдать Семёну, он положил бы не хуже, но у меня был уговор с бурундуком, я дошиваю до последнего шва, а дальше он разбирается сам, последний шов этой операции принадлежал мне по договору на ночной кухне.

Узел лёг. Нить срезана.

— Операция закончена, — произнёс Шаповалов, — время?

— Шестнадцать пятьдесят две, — сказала Кобрук по громкой, — зафиксировано. Семь часов сорок минут.

— Дальнейшее веду я, — Артём уже писал назначения, — Оба остаются на моих контурах. Мать, в реанимацию, седацию снимаю ступенями к вечеру, экстубация по схеме, той самой, репетированной, но не раньше, чем её кровь и почки скажут мне «да». Плод… — он посмотрел на монитор и поправил себя, впервые за восемь часов, — пациент остаётся при матери, где ему и положено быть ближайшие пятнадцать недель. Тарасов, вахта твоя.

— Вахта принята, — сказал Тарасов.

Нику увозили из блока на каталке, укрытую до подбородка, только теперь следом шли два ровных ритма на переносном мониторе, я прошёл рядом до самых дверей, держа руку на раме, замыкая тот же путь в обратную сторону.

Выдох прошёл по операционной один на всех. Маски стянуты, перчатки полетели в лотки, и Лена, сняв наконец руки с русла, просто сползла по стене на пол, села на кафель, вытянув ноги. Тарасов молча поставил рядом с ней стул, на который она пересела, и стакан воды, который она взяла двумя руками.

Гольдман оглядел операционную, стол, мониторы, бригаду, всё хозяйство, которому он полвека знал цену.

— Пятьдесят лет я стою у столов, голубчики, — сказал он, — сегодня я видел операцию, которой быть не могло.

Шаповалов стянул перчатки, бросил их в лоток и повёл плечами, разгоняя восемь часов неподвижного стояния. К столу он повернулся уже обычным, будничным заведующим хирургией:

— Разбор операции завтра в десять, явка бригады обязательна, материалы готовлю сам. А сейчас всем, кто не на вахте, отдыхать. Это, как выражается один мой коллега, пункт протокола.

— Спасибо, бригада, — сказал я, больше ничего говорить не стал, за меня всё сказали два ровных ритма на мониторах.

Из-под хирургической рубашки я вытянул шнурок, снял с него обручальное кольцо и вернул на безымянный палец. Металл был тёплым, за восемь часов у моей груди он прогрелся насквозь.

Я стоял у этих мониторов и смотрел на две кривые.

Ритм Ники шёл ровно, семьдесят восемь, синусовый, её собственный. Ритм сына шёл тоже ровно, сто сорок, чистый, без груза. Две жизни, которые утром лежали на одном столе под одним ножом, дышали теперь каждая в своём коридоре, и оба коридора были зелёными.

К подоконнику я подошёл, стянув маску, и слов у меня было приготовлено много, а вышло два:

— Спасибо, боец.

Фырк лежал на подоконнике пластом, без сил, распластав хвост. Но глаз он приоткрыл, и в глазу стоял прежний Фырк.

Я осторожно, одним пальцем, погладил его по спине, между сложенными крыльями. За два года я не позволял себе этого ни разу, субординация у нас с ним была строже армейской, Фырк стерпел, не открывая второго глаза, что было красноречивее любых благодарностей с обеих сторон.

— Сочтёмся, двуногий, — проскрипел он, — с тебя много гречки. Вагон.

— Вагон так вагон, — согласился я, — как ты?

— Пуст. Триста лет копил, ушло за час, и знаешь что? Ни одного ореха не жалко. Мальчишке скажешь потом, когда подрастёт, пусть только попробует вырасти неблагодарным, я ему лично… — он зевнул во всю пасть, качнулся на лапах. — Ладно. Отдышусь и полечу к Вратам, у меня там свидание с одной чешуйчатой мордой, я ему таких слов приготовил, что Устав покраснеет…

Он осёкся на полуслове.

Тело его поднялось с подоконника рывком, на все четыре лапы, шерсть встала дыбом от загривка до хвоста, глаза залило белым, без зрачка, без радужки, светящейся белизной, которой я не видел у него никогда.

— Двуногий, — сказал Фырк. — У Врат что-то происходит. Айла не долетела.

После этих слов в операционной никто не двигался.

Фырк стоял на подоконнике, вытянувшись в струну, глаза его горели сплошным белым, без зрачков. Он смотрел туда, куда не доставал ни один прибор этого здания, — по связи через два мира, к Вратам.

— Докладывай, — сказал я.

— Плохо, двуногий, — голос шёл с одышкой, каждое слово он выталкивал отдельно. — Айла вышла к Вратам ещё утром по лунному счёту. Привязь её жива, я это чувствую, но сама она не отвечает. Я потянулся дальше… — пауза. — Шипа и Ворон тоже не отвечают. Никто из явившихся на дознание не выходит на связь. Ни один, двуногий. Понимаешь? Духи, которые пришли к Вратам по вызову, замолчали. Так не бывает. На дознании, а это сплошные разговоры. А там тишина.

В блоке, где пять минут назад закончилась самая длинная операция моей жизни, стало очень тихо. Бригада слышала его голос, видела белые глаза и моё лицо. Шаповалов медленно стянул с шеи маску. Лена поднялась с пола, держась за стену.

Вывод из этой тишины я произнёс вслух, потому что он касался всех:

— Дознание было ловушкой. Духов вызвали к Вратам не для суда. — сказал я, — Змей собирает силу. Когда он её соберёт, он придёт сюда. Возможно, у нас очень мало времени.

Никто не спросил, откуда я это знаю, и не уточнил, кто такой Змей, после этого месяца в Центре не осталось людей, не знавших, от чего умирала жена главного врача этого Центра. Спросил только Шаповалов, о единственном важном:

— Что от нас нужно?

— Ника, — я уже шёл к дверям блока, бригада поднималась следом. — Она в реанимации, под седацией, на трубке. В таком виде её нельзя защитить, и увезти. Артём. Твоя вечерняя схема отменяется. Выводи её сейчас, форсированно.

Артём догнал меня в коридоре, стягивая на ходу колпак.

— Форсированный вывод после восьми часов наркоза и такой кровопотери, это риск, командир. Скачок давления, как утром, только на свежих швах.

— Знаю. Взвешивай сам, скачок давления под твоими руками или Змей над её койкой. Твоё слово, анестезиолог.

Артём остановился.

— Схему сжимаю, — сказал он, — седацию стоп немедленно, антидоты по протоколу, экстубация по первому самостоятельному дыханию, Лена у изголовья, если стоит на ногах. Через двадцать минут она будет дышать сама. Раньше не проси, быстрее не бывает даже у меня.