— Двадцать минут принято. Работаем.

В реанимации всё было спокойно, свет, кривые на мониторах, мерный ход аппарата. Тарасов уже стоял у койки, его успели предупредить. Артём занял место у дозаторов и пошёл руками по схемам, останавливая одни препараты, запуская другие

— До конца вывода считаные минуты, — сказал Артём.

Договорить нам не дали.

Звука не было

Давление разом легло на виски, тяжелый, древний голос, без единой интонации зазвучал в середине головы, минуя уши. Тем самым способом, которым глашатаи оглашают указы, только теперь указ был адресован не духам.

«Я пришел за потомком Лукумона».

Лена вздрогнула всем телом и схватилась за спинку койки. Фырк на моём плече припал на все четыре лапы, вжимаясь когтями в халат. Остальные, Артём, Тарасов, сестра у дозаторов, слов не услышали, но на мгновение все замерли. Ужас доходил и без дара, простым давлением на виски.

— Слышали? — тихо спросила Лена, губы у неё были белые.

— Слышали, — сказал я, — Фырк. Как далеко?

— Близко, — зубы бурундука стучали, он говорил сквозь них, — двуногий, он уже в Муроме.

Цель была названа открыто, на весь астрал, приговорённый весил семьсот граммов и спал сейчас под сердцем своей матери, в трёх метрах от меня.

— Продолжайте вывод, — сказал я Артёму, — по готовности. На перевозку, ждите команды. Я выиграю вам время.

— Илья… — начал Артём.

— Время, Артём.— сказал я, — Это единственное, что сейчас можно купить, и я знаю цену.

Я стянул на ходу шапочку и бросил у поста в урну. Я снял с плеча Фырка, посадил его на стойку у койки, между Никой и дверью.

Лифт шёл наверх долго, дольше обычного.

Двери приёмного я толкнул плечом и вышел в темноту.

Двор Центра был пустой, фонари горели через один. Посреди двора, между фонарями, лежал Змей.

Астральное зрение поднялось само, без команды, и я увидел его целиком. Он стал крупнее. У реки его кольца были толщиной с моё бедро, теперь каждое было толще фонарного столба, вся эта туша, сложенная в три витка, занимала двор от шлагбаума до крыльца. Чешуя переливалась глубоким, сытым блеском, и под каждой чешуйкой ходило свечение, которого раньше не было. Чужое свечение. Я знал теперь, чьё.

Для обычных глаз двор был пуст. Камеры Центра записывали снег и фонари.

— Лекарь, — сказал Змей.

— Обвинитель, — сказал я и спустился с крыльца.

Подходить ближе было незачем, я остановился на нижней ступени, руки в карманах халата. Один, без духов, без Искры в руке, там до сих пор стоял холод от кристалла. Оба мы видели это одинаково ясно.

Артём выводил Нику из сна, и каждая минута этого разговора работала на него. С существами такого возраста есть один надёжный способ тянуть время. Им нужно дать говорить о себе.

— Ты убил духов у Врат, — сказал я.

— Я собрал урожай, — поправил Змей. Голос его шёл из всех трёх витков сразу, — четыре тысячи лет я собирал его по зёрнышку, лекарь. Сегодня я впервые взял амбар.

— Как? — спросил я.

Вопрос был правильный. Такие, как он, могут молчать о планах, но о себе, своём ремесле и своей исключительности они говорят охотно, если дожили до часа, когда прятаться больше незачем. Змей до этого часа дожил.

— Я умею то, чего не умеет никто в моём народе, — сказал он, и в голосе впервые прорезалось что-то живое. Гордость. — Я забираю силу с живых. Любой дух отдаёт Искру только смертью, таков порядок. Я беру её у живого по капле. Живой угасает после, тихо, от усталости веков. Четыре тысячи лет, лекарь. Цепочка тут, цепочка там, три угасших за столетие, пять за другое. Ваша черепаха читает сейчас свитки и складывает мои замыслы. Она сложит их верно. И опоздает.

— Зачем тогда фабрика? — спросил я. — Если ты умеешь брать сам, зачем машина Радулова и тысячи людей, зачем моя мать?

Кольца шевельнулись. Сытое, медленное движение, от которого снег между нами пошёл рябью.

— Затем, что людская Искра для меня, это сырое зерно, — сказал Змей, — её можно забрать, я забирал. Усвоить нельзя. Не тот помол, можно сказать. Духовская усваивается вся, но духов мало, и каждое угасание — это след, а я четыре тысячи лет жил тем, что следов не оставлял. Машина решала эту задачу. Радулов думал, что строит империю и копит для себя силу. Он строил мне кормовую фабрику. Два процента с каждого из тысяч незаметно, месяцами. А твоя мать была жерновом. Конвертером. Её тело двадцать лет перемалывало сырое людское зерно в тот помол, который я могу взять. Накипь, которую вы нашли у неё в голове и растворили, была не болезнью, лекарь. Она была моей мельницей. Радулов не знал. Ему в конце был приготовлена участь, как всякому, кто считает себя хозяином.

Я стоял на нижней ступени крыльца и слушал, как спокойно мне зачитывают устройство машины, которая двадцать лет перемалывала мою мать.

— Четыре тысячи лет, — сказал я, — и никто не заметил. Как?

— А кто должен был заметить, лекарь? — в голосе Змея прорезалось почти веселье, — заметить должен тот, кто расследует угасания. Расследует их Обвинитель. Меня назначили на эту должность три тысячи лет назад, я нёс её безупречно. Где беда, туда шлют Обвинителя. Я приходил на каждое своё пастбище с полномочиями дознавателя, скорбел, вёл записи и закрывал дела. Ваш Пакт связал народ правилами, и все время эти правила кормили меня с рук, лучшая охота, та, где егерь и волк ходят в одной шкуре.

Он говорил о себе охотно, и это было мне на руку.

— Фабрики больше нет, — сказал я, — мать умерла. Конвертера у тебя нет.

— Не будь его, меня бы здесь не было, — сказал Змей. — Твой сын, лекарь. Третье поколение программы, которую твой отец по неведению растил для меня. Расчётный максимум. То, что твоя мать копила двадцать лет, у мальчика само выросло за месяц, без машины. Совершенный инструмент. Помнишь, у реки я сказал: «Ты или твой сын?» Это не было угрозой, лекарь. Это был выбор инструмента. Ты отказался. Я выбрал за тебя.

Холод, стоявший в моей правой руке от запястья до локтя, к концу этой речи дошёл до плеча, и температура ноябрьского вечера была здесь ни при чём.

— Разговор окончен, лекарь, — сказал Змей, и кольца пошли, разворачиваясь. — Ты тянул время достойно, оно кончилось.

И в это время на двор упали тени от крыльев.

Они спускались с чёрного неба один за другим, снег во дворе загорелся отражённым светом.

Первым шёл Люмьер, от его крыльев по сугробам легли длинные золотые полосы. За ним, тяжело, всем весом, ударился о землю Ррык, лев, астральный след от его лап остался в снегу, невидимый для камер. Хорста спускалась медленно, никуда не торопясь: она была старше всех во дворе, включая Змея. Альдо сошёл последним из старших, без света и грохота.

А за ними падали те, кто вырвался.

Шипа, хромая на переднюю лапу, с разорванным ухом, но живая. За ней, трое малых духов Мурома, всё, что осталось от вызванных, я не знал их имён, только силуэты, ёж и две дрожащие, потрепанные птицы.

Айлы среди них не было.

Духи выстроились между Змеем и корпусом центра стеной. Старшие впереди, малые за ними, и я, стоя на крыльце за их спинами, впервые за вечер вдохнул полной грудью.

Вперёд вышла Хорста.

Она не задавала вопросов. Голос древней черепахи звучал ровно и неотвратимо:

— Реестры угасаний за четыре тысячи лет подняты. Каждая цепочка угасаний, Обвинитель. Все, без исключений. Свитки старших прочтены. Способ назван. Ты снимаешь силу с живых. Ты один такой в нашем народе.

Тишина после приговора стояла одно мгновение. Ррык у черты низко зарычал, рык шел к небу, ко всем угасшим за четыре тысячи лет, которых сейчас впервые назвали убитыми.

— Вы поздно додумались, — сказал Змей.

Сытое высокомерие существа, которое четыре тысячи лет считало всех вокруг едой и сегодня впервые сказало это вслух. Признание было получено при свидетелях, и больше в этом дворе разговаривать было не о чем.

Люмьер ударил первым.

Свет сошёлся в копьё и бил сверху, Ррык бросился снизу, с земли, и двор взорвался. Астральное пламя встало от сугробов до неба, воздух загудел так, что заломило виски, снег между воюющими вскипел, оставаясь для обычных глаз нетронутым.