Приземлившись, он снял парашют и тщательно зарыл его в валежнике. Потом отошел подальше и завалился спать. На рассвете поднялся и продолжил путь. Шел осторожно, стараясь не шуметь. Ветки хлестали по лицу, сапоги вязли в мокрой траве.

Через час он вышел к немецким позициям. Часовой окликнул его, наставил винтовку.

— Halt! Wer kommt?

— Ich bin ein Abwer-Mitarbeiter.

Оберст Ханс Остер вошел в кабинет своего начальника, не скрывая волнения.

— Мой адмирал, Грааф вернулся.

Канарис поднял голову от бумаг.

— Давно?

— Час назад.

— Что говорит?

— Жуков согласен на встречу, но на своих условиях.

Глава Абвера встал, прошелся по кабинету.

— На каких именно?

— Этого он не знает, но у него есть сведения, которые он должен сообщить вам лично.

— Не слишком ли много чести, — пробурчал Канарис. — Все-таки я — адмирал германского флота, глава военной разведки, а он…

— А он человек Мюллера, — напомнил подчиненный. — Кстати, он показал, что капитан Штольц спрятал пакет группенфюрера в дупле дуба и тот, вероятнее всего, достался русским.

Адмирал скрипнул зубами. Все-таки Штольц его перехитрил и послание Мюллера русскому генералу, которое могло бы его, шефа Гестапо, скомпрометировать, теперь в руках Жукова. Это значит, что тем более следует поторопиться.

— Хорошо, Ханс, — произнес Канарис. — Я поговорю с Граафом.

— Слушаюсь, мой адмирал. Его привезти сюда?

— Ни в коем случае. Отвезите меня туда, где вы его держите.

— Тогда прошу спуститься к моей машине.

Канарис надел плащ, взял фуражку. Оберст ждал у двери.

— Машина у черного входа, мой адмирал.

— Идемте.

Они спустились по лестнице, прошли длинным коридором, мимо охраны, которая проводила начальство преданными взглядами. У черного входа стоял темно-серый «Опель-кадет», неприметный, как и положено для машин абвера. Остер открыл заднюю дверцу.

— Прошу.

Адмирал забрался в салон. Оберст разместился на переднем сиденье, рядом с водителем.

— Поехали.

Машина тронулась, выехала со двора, нырнула в поток машин. Берлин жил своей жизнью — спешили прохожие, гремели трамваи, где-то вдалеке выли сирены. Война уже вовсю ощущалась в немецкой столице, но пока была еще далеко.

— Куда мы едем? — спросил Канарис.

— На конспиративную квартиру в Шарлоттенбурге, мой адмирал, — ответил Остер. — Там, где прежде базировался капитан со своими людьми.

— Надеюсь их там больше нет? — спросил адмирал и поморщился, он не любил грязных методов и прибегал к ним лишь из необходимости. — Вы сделали, что я приказал?

— Так точно, мой адмирал.

— И никто о нем… не спрашивал?

— Никто. Официально он в командировке на Восточном фронте.

— Хорошо. — кивнул Канарис и отвернулся к окну. — Уберите все следы, чтобы уже через месяц никто и не помнил, что такой человек существовал.

— Слушаюсь.

Машина свернула в тихий переулок, остановилась у обшарпанного пятиэтажного дома. Оберст вышел, открыл дверцу своему начальнику. Тот вышел, подняв воротник, потому что погода портилась на глазах. Какой-то не слишком мягкий был нынче август.

— Третий этаж, квартира семнадцать, — сказал Остер. — Сюда, пожалуйста.

Они поднялись по обшарпанной лестнице, где пахло кошками и прогорклым жиром. Оберст постучал — три коротких, два длинных. Дверь открыл рослый детина в штатском, кивнул, пропуская.

— Он в комнате, — сказал охранник. — Сидит тихо.

Он посторонился, пропуская адмирала. Тот вошел. Грааф сидел на стуле посреди пустой комнаты, без плаща, без пояса. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени. Увидев Канариса, попытался встать.

— Сидите, — сказал тот, опускаясь на стул напротив. — Вы знаете, кто я?

— Так точно, господин адмирал, — прохрипел курьер.

— Что вам велел передать Жуков?

Грааф перевел дыхание.

— Только одно, господин адмирал. Радиочастота. 6250 килогерц. Передача будет вестись каждый день, в двадцать часов по берлинскому времени. Из нее вы узнаете все необходимое.

— И все? — прищурившись, спросил Канарис. — Ни условий, ни места, ни времени?

— Больше ничего, господин адмирал.

Глава Абвера помолчал, обдумывая услышанное.

— А Мюллер? Его пакет? Вы сказали Остеру, что Штольц спрятал его в дупле?

— Да, господин адмирал. Я видел, как он его прятал. Русские, скорее всего, уже нашли.

Канарис кивнул. Вся операция шла псу под хвост. А что если предложение Мюллера покажется Жукову более заманчивым, чем контакт с главой Абвера? Впрочем, если он все-таки намерен наладить связь, значит не все еще потеряно.

— Хорошо, Грааф, — сказал он. — Вы сделали то, что должны. Теперь забудьте. и о моем задании и о нашей встрече. Если спросят — вы не знаете никакого Штольца. Просто выполнили приказ своего начальника и вернулись.

— Слушаюсь, господин адмирал.

— Ханс, — обратился Канарис к своему подчиненному, когда они снова вышли на лестничную клетку. — Выдайте ему новые документы, немного денег, отправьте в госпиталь, а через неделю — на восточный фронт. Пусть воюет. И проследите, что люди группенфюрера его не нашли.

— Слушаюсь, мой адмирал.

Спустившись по лестнице, глава Абвера снова сел в машину. Остер занял свое место на переднем сиденье.

— В управление, — сказал адмирал.

Машина тронулась. Канарис откинулся на сиденье, закрыл глаза. 6250 килогерц. Частота, на которой он должен выслушать то, что скажут русские. Скорее всего, ими будет сообщен способ связи с ними.

— Что вы думаете об этом, мой адмирал? — осторожно спросил его оберст.

— Думаю, Ханс, что мы вступаем в игру, правила которой нам не известны, — ответил тот, не открывая глаз. — И ставка в этой игре, наши с вами головы.

Район станции Полоцк, железнодорожный узел. 24 августа 1941 года.

Рассвет только начинал разгонять утреннюю мглу, когда на станцию, где 4-я танковая группа Гёпнера уже вторые сутки грузилась в эшелоны, обрушился огонь. Это было как гром с ясного неба.

Первыми ударили «катьюши». Вой реактивных снарядов разорвал тишину, и через секунду земля вздрогнула от разрывов. Платформы с танками, цистерны с горючим, грузовики со снарядами — все это вздыбилось, загорелось, задымило.

Генерал-полковник Эрих Гёпнер выскочил из штабного вагона, который к счастью для командующего и его офицеров, стоял далеко, на запасных путях. Гёпнер бросился бежать куда глаза глядят, на ходу застегивая китель. Лицо его было белым от ярости и страха.

— Откуда! — заорал он на начальника штаба Хейнрици, который семенил следом.

— Не знаю, господин генерал-полковник, — едва ли не плача, отозвался тот. — Разведка докладывала, что части противника далеко на западе…

— Разведка! — выдохнул командующий 4-м танковым корпусом и сплюнул. — Глупости несет эта ваша разведка!

С востока, из-за леса, вышли танки. «Т-34», «КВ», легкие БТ — сотни машин. Они шли в атаку, не останавливаясь, давя зенитки, которые пытались развернуться для стрельбы прямой наводкой, расстреливая грузовики с боеприпасами, сея панику и смерть.

— 16-я армия Лукина, — прошептал Хейнрици. — Это она. Жуков бросил ее за нами.

— Жуков! — Гёпнер сжал кулаки. — Опять Жуков! Вот что, Хейнрици, срочно передайте всем частям… Приказываю немедленно прекратить погрузку! Развернуться для боя! Принять боевой порядок!

Тот кинулся обратно к штабному вагону. Быстренько вскарабкался на площадку, рванул в закуток, где находилась аппаратура связи. Схватил микрофон, завертел кремальеры, настраивая на открытую волну, принялся выкрикивать приказ командующего. Вот только было поздно.

Русские танки уже ворвались на станцию, круша все на своем пути. Немецкие солдаты, застигнутые врасплох, метались между вагонами, пытались организовать оборону, но их давили гусеницами, расстреливали из пулеметов.