Шаповалов записал.

— Но волчанка — это болезнь молодых женщин, — продолжил я. — Соотношение девять к одному. У парня — маловероятно, хотя не исключено.

— Записал. Дальше.

— Антифосфолипидный синдром. Аутоантитела к фосфолипидам мембран. Может давать хорею — так называемая «хорея АФС». Может поражать сердце — вегетации Либмана-Сакса. Может вызывать тромбозы.

— Тромбозы?

— Да. Это одно из основных проявлений. Кровь становится «густой», склонной к свёртыванию. Тромбы образуются в венах и артериях.

Шаповалов записал, подчеркнул.

— Интересно. Дальше.

— Болезнь Вильсона-Коновалова. Нарушение обмена меди, накопление её в печени и мозге. Может давать хорею и другие экстрапирамидные расстройства.

— Он молодой, спортивный, явно не алкоголик. Печень в норме?

— По УЗИ — да. Но Вильсон может протекать без явных изменений печени на ранних стадиях.

— Ладно, записываю. Что ещё?

Мы продолжали — один за другим перебирая варианты, от вероятных до почти невозможных. Паранеопластический синдром — опухоль где-то в теле выделяет антитела, атакующие мозг. Нейроакантоцитоз — редкое наследственное заболевание с хореей и изменениями эритроцитов. Болезнь Гентингтона — хотя для неё он слишком молод.

Список рос. Бумага заполнялась неровным почерком Шаповалова.

— Знаете, что меня беспокоит больше всего? — сказал я, глядя на этот список.

— Что?

— Тромбоэмболии. Точнее — их отсутствие.

— Поясни.

— При инфекционном эндокардите вегетации на клапанах — это по сути бактериальные колонии, смешанные с фибрином и тромбоцитами. Они хрупкие, рыхлые. Кусочки постоянно отрываются и летят с током крови. В мозг — инсульт. В почки — инфаркт почки. В селезёнку — инфаркт селезёнки. В кожу — петехии, узелки Ослера.

— И?

— За двенадцать часов я не видел ни одного признака эмболизации. Ни петехий на коже — а я осматривал его дважды. Ни симптомов инсульта — сознание ясное, речь не нарушена. Ни болей в животе — живот мягкий, безболезненный. Ничего.

Шаповалов нахмурился, обдумывая.

— Ты прав. Это странно. При активном эндокардите эмболии — почти обязательный компонент. Если вегетации есть, если они достаточно большие, чтобы давать регургитацию — должны быть эмболии.

— Вот именно. Либо нам невероятно повезло. Либо…

Я не успел договорить.

Мой телефон завибрировал на столе — резко, требовательно, разрывая ночную тишину. Я схватил его, увидел имя на экране.

«Славик Муравьев».

В три часа ночи. Он сегодня дежурил.

— Да?

— Илья! — голос Славика был таким, что у меня внутри что-то оборвалось. — Ты в больнице?

— Да, здесь. Что случилось⁈

— Быстрее сюда! Арсений! Его нога!

Связь оборвалась.

Я вскочил так резко, что опрокинул стул. Он грохнулся на пол с оглушительным звуком, но мне было плевать.

— Что? — Шаповалов уже был на ногах, мгновенно, как будто и не сидел расслабленно секунду назад.

— Арсений. Что-то с ногой. Славик в панике.

Мы выбежали из ординаторской. Коридор. Поворот. Ещё поворот.

Мы бежали — не шли быстрым шагом, не торопились, а именно бежали. Два взрослых мужика в белых халатах несутся по ночной больнице, как будто за нами черти гонятся.

В каком-то смысле так и было.

Лестница вниз — я перепрыгивал через ступеньки, едва касаясь перил. Шаповалов отставал — возраст, похудение, две недели без физических нагрузок — но не сильно.

Терапевтическое отделение. Длинный коридор с одинаковыми дверями. Тусклый ночной свет.

Палата.

Славик стоял у двери — бледный как мел, с трясущимися руками.

— Там, — выдохнул он, указывая внутрь. — Я пришёл проверить температуру… плановый обход… а он…

Я оттолкнул его и ворвался в палату.

Свет — яркий, операционный, кто-то включил верхние лампы. Арсений лежал на кровати, вцепившись руками в простыню так, что побелели костяшки. Его лицо было искажено болью — не той болью, что от хореи, не от непроизвольных движений.

Это была другая боль. Настоящая. Острая. Невыносимая.

— Нога! — простонал он сквозь стиснутые зубы. — Моя нога! Что с ней⁈ Что… ааа… происходит⁈

Я подошёл к кровати и откинул одеяло.

И замер.

Левая нога Арсения от стопы до середины голени была… мёртвой. Другого слова я не мог подобрать. Синюшно-мраморная, с багровыми пятнами, с расширенными венами, проступающими под истончённой кожей. Она выглядела так, как будто принадлежала трупу — трупу, который пролежал несколько часов.

Но Арсений был жив. И эта нога была его.

— Острый тромбоз, — голос Шаповалова прозвучал глухо, как из-под воды. Он стоял рядом со мной, и на его осунувшемся лице было выражение, которое я редко видел у этого человека. Не страх — Шаповалов не из тех, кто боится. Скорее мрачная решимость солдата, который понимает, что впереди тяжёлый бой. — Чёрт возьми…

Я нащупал точку на тыльной части стопы — там, где должна была биться тыльная артерия. Прижал пальцы, задержал дыхание, прислушиваясь к ощущениям.

Ничего.

Пустота под пальцами. Тишина. Та особая, страшная тишина, которая бывает только там, где должна быть жизнь — и её нет.

Переместил руку выше, к подколенной ямке. Там артерия крупнее, пульс должен ощущаться отчётливее.

Ничего.

Та же мёртвая пустота. Как будто я щупал пульс у манекена. Ещё выше, к бедренной артерии в паху.

Есть.

Слабый толчок. Едва различимый, как последний вздох умирающего. Как стук в дверь из соседней комнаты — приглушённый, далёкий, но всё-таки стук. Кровь ещё текла по бедренной артерии. Но где-то между бедром и голенью она останавливалась, упираясь в невидимую преграду.

— Пульса на стопе нет, — констатировал я вслух, и мой голос прозвучал неожиданно спокойно. Профессиональная отстранённость. Защитный механизм, который включается автоматически, когда ситуация слишком серьёзна для эмоций. — Подколенная артерия — тоже ноль. Бедренная — слабая, но определяется. Окклюзия где-то между бедром и коленом.

— Уровень? — Шаповалов уже думал как хирург, прикидывая объём предстоящей работы.

— Судя по границе цианоза — подколенная артерия или чуть выше. Бифуркация, возможно.

Я ещё раз осмотрел ногу, оценивая степень ишемии. Цвет кожи — плохой, очень плохой. Температура — ледяная. Чувствительность… я осторожно уколол кожу стопы иглой от шприца.

— Чувствуешь? — спросил я Арсения.

— Н-нет… — его голос дрожал от боли и страха. — Ничего не чувствую… только боль выше, в икре…

Потеря чувствительности. Плохой знак. Очень плохой.

— Пошевели пальцами.

Он попытался. Пальцы едва дрогнули — слабо, судорожно, как у умирающей птицы.

— Ишемия… — я прикинул все признаки, — … вторая-третья степень. Ближе к третьей.

Шаповалов выругался — тихо, себе под нос, так, чтобы пациент не услышал. Но я услышал. И понял.

Третья степень ишемии — это уже некроз мышц. Это необратимые изменения. Это грань, за которой ампутация становится не возможностью, а необходимостью.

— Сколько у нас времени? — спросил Шаповалов.

Я мысленно прокрутил в голове всё, что знал об острой артериальной окклюзии. Время — главный враг. Каждая минута без кровотока — это гибель клеток. Мышечная ткань выдерживает ишемию четыре-шесть часов, потом начинается необратимый некроз. Нервы — ещё меньше.

— Шесть часов максимум, — сказал я. — Скорее — четыре. Может, три, учитывая степень ишемии. Потом начнётся необратимый некроз мышц. Реперфузионный синдром. Миоглобинурия. Почечная недостаточность. Гангрена.

Я сделал паузу.

— Потом — ампутация или смерть.

Арсений услышал последние слова. Его глаза — и без того огромные от страха — расширились ещё больше.

— А-ампутация⁈ — его голос сорвался на крик. — Вы… вы хотите отрезать мне ногу⁈ Я же гимнаст! Я не могу без ноги! Я…

— Арсений, — я наклонился к нему, заставил посмотреть мне в глаза. — Слушай меня внимательно. Мы не хотим отрезать тебе ногу. Мы хотим её спасти. Но для этого нужно действовать быстро. Очень быстро. Ты понимаешь?