— Лееб продолжает наступление, — ответил Гюнше. — Его поддержит Кессельринг и Келлер с воздуха.

— С воздуха, — выдохнул Гитлер. — Под огнем не только береговых, но и морских зентиных орудий.

Он отвернулся от карты.

— Ступайте, Отто, — сказал он устало. — Оставьте меня.

Адъютант вышел. Гитлер остался один. Он вдруг ощутил острую потребность, как можно скорее покинуть свое «Волчье логово». Слишком близко оно было к линии фронта, ну или скоро могло оказаться рядом с ней. Не хватало еще оказаться в лапах у этого дьявола.

— Почему? — спросил он тихо. — Почему русские побеждают?

Передовая. 4 сентября 1941 года.

— Георгий Константинович, — принялся докладывать мне Кондрусев, — окружили две пехотные дивизии. В лесу, вот здесь. Пытаются прорваться, но не могут.

— Что слышно от Голубева?

— Заходит фрицам с тыла. Кузнецов — с фланга.

— Авиация не дремлет?

— Бомбит круглосуточно.

— Хорошо. Когда закончите?

— Через сутки.

— Даю двое, — сказал я, — но чтобы ни один фриц не ушел.

— Есть, товариш командующий.

Как и в других частях и подразделениях, я направился к бойцам. Темнело, но огней не зажигали. Незачем подсвечивать позиции, на радость немецким корректировщикам. Даже самокрутки прятали в рукава. Все равно даже в сумерках красноармейцы меня узнавали.

— Сидите, сидите, — в который раз за сутки сказал я. — Отдыхайте.

Присоединился к одному кружку. Бойцы подвинулись, дали место. Кто-то протянул фляжку. Я взял, свинтил крышечку, глотнул. Оказалась вода. А я бы и от водки сейчас не отказался, но для окопных ста грамм еще не пришло время.

— Товарищ командующий, — нарушил неловкое молчание пожилой боец, с вислыми усами, — а правда, что Гитлер с ума сошел?

— Правда, — ответил я. — Сошел. Еще когда войну начал.

— Да что б он сдох, собака…

— Сдохнет, — подтвердил я. — Над чем и работаем.

— Сколько всего сжег и порушил, нелюдь, — проговорил другой красноармеец. — Видеть больно.

— Отстроим, мужики, — сказал я. — Еще краше наша земля станет, вот только добъем зверя.

На рассвете я снова был в районе западнее Барановичей, на передовой 16-й армии, которая существенно продвинулась вглубь территории прежде занятой противником. Генерал-лейтенант Лукин усталый, но веселый доложил:

— Отходит фон Бок. Потерял до половины пехоты, до двух третей танков.

— Надо думать — на Брест, — сказал я. — За Буг.

— Да и скорее всего, будет пытаться там закрепится.

— Не давайте, Михаил Федорович, — сказал я. — Преследуйте днем и ночью, не останавливаясь.

— Люди устали, Георгий Константинович. Вторые сутки без сна.

— А немцы должны устать еще больше, — ответил я. — Мы им с самого Минска спуску не даем. И резервов им ждать не откуда. Их бесноватый фюрер все под Ленинград бросает, фон Леебу на подмогу.

— Вы правы, товарищ командующий фронтом.

— Кстати, об отдыхе, Михаил Федорович. Идите поспите. Я тут за вас подежурю на КП.

— Да вы бы сами поспали, Георгий Константинович.

— Я дрых в самолете, покуда к вам летел.

Лукин откозырял и ушел в свой блиндаж. Я остался на командном пункте, наблюдая как занимается рассвет. Долго мне этим созерцанием заниматься, впрочем, не пришлось. На КП пришел Грибник, сопровождавший меня.

— Товарищ командующий, — сказал он вполголоса. — У меня дурные вести.

— Что-нибудь с моей семьей⁈ — резко спросил я.

— Нет. С семьей все в порядке, — ответил начальник особого оперативного отдела.

— Остальное я как-нибудь переживу… Говорите же, в чем дело?

— Не хочу быть голословным, если можно, пойдемте со мною.

Я кивнул и мы покинули КП. Благо, пока было тихо. Не считая беспокоящего противника огня, который велся с выдвинутых далеко вперед батарей. Мы выбрались из траншеи и углубились в чудом уцелевший лесок.

Куда и зачем мы идем, я у Грибника не спрашивал, хотя и был, мягко говоря, заинтригован. Вдруг начальник особого оперативного отдела махнул рукой и сам бросился на землю. Я рухнул рядом. Прислушался к утренней тишине. И было — к чему.

Неподалеку разговаривали. По-немецки. Причем — тихо, явно стараясь не привлекать внимания. О чем шла речь, я не понял, а Грибник мне не переводил. Меня обеспокоило другое. Один из двоих говоривших мне знаком не был, а вот голос второго я узнавал.

— Sie haben immer noch den Pute (Путеец все еще у них)? — сказал первый.

— Ja, in der Spionageabwehr der Front (Да, в контрразведке фронта), — откликнулся второй.

— Mein Vater hat den Befehl, ihn zu entfernen (Папаша приказал убрать).

— Mache (Сделаю).

— Und warte auf einen neuen Gast (И жди нового гостя).

— Jawol (Есть)!

На этом разговор оборвался. Послышались осторожные, но быстро удаляющие шаги. Это уходил один из собеседников. Второй пока оставался на месте. Начальник особого оперативного отдела показал глазами, дескать, смотрите!

Опять послышались осторожные шаги, на этот раз неторопливые. Звук становился все отчетливее. Неизвестный шел в нашу сторону. Грибник расстегнул клапан кобуры, вынул свой «ТТ». Я последовал его примеру. И не напрасно.

Чуть в стороне от места нашей лежки, шагал военный. Судя по обмундированию — наш. Что у него там в петлицах, рассмотреть с места я не мог, но мне и не нужно было рассматривать это, потому что теперь я твердо знал, кто был вторым.

Сироткина мы задерживать не стали. Пусть спокойно вернется в расположение командного пункта 16-й армии. Столь глубоко законспирированного шпиона следовало брать с поличным. Например, при попытке ликвидации «Путейца».

Мы еще минуту полежали в сырой траве, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом Грибник поднялся, отряхнул колени. Я встал следом. Вокруг по-прежнему было тихо, не считая отдаленной кононады.

— Сироткин, — выдохнул я.

— Да, Георгий Константинович, — ответил начальник особого оперативного отдела. — Я его давно подозревал, но не было доказательств. Сегодня выпала такая возможность. Приказал своим людям следить за ним. Они и вывели на эту встречу.

— Второй?

— Не опознали. Ушел быстро, но его будут ждать на выходе из леса.

— Что они говорили? Переведите.

— Первый спросил: «Путеец еще у вас?». Сироткин ответил: «Да, в особом отделе фронта». Первый сказал: «Папаша приказал его убрать». Сироткин: «Сделаю». Первый: «И жди нового гостя». Сироткин: «Так точно».

Я молчал. Сержант Сироткин. Мой адъютант. Человек, который поил меня чаем с карамелью, подавал шинель, спал в соседней палатке. Он был рядом со мною на передовой, под бомбежками и обстрелами. И все это время работал на врага.

— «Папаша» — это Мюллер? — спросил я.

— Думаю, да, Георгий Константинович. Шефа Гестапо его люди часто называют «папаша Мюллер».

— А «Путеец», насколько я помню, это Воронцов.

— Да. Другого агента у нас в руках нет.

— Значит, Мюллер приказал его убрать. Боится, что заговорит.

— Или что мы используем его для передачи дезинформации.

Я кивнул.

— Что будем делать, Георгий Константинович? — спросил Грибник.

— Брать Сироткина, но не сейчас. Пусть думает, что мы его не раскрыли. Пусть выполняет приказ и попытается убрать «Путейца».

— А если уберет?

— Не уберет, — сказал я. — Вы же не дадите. Подмените Воронцова своим сотрудником. Похожего по фигуре. А Сироткин пусть доложит, что задание выполнено.

— А потом?

— Допустим.ю «Путеец» выйдет на связь с Мюллером. Скажет, что жив, что бежал, что готов работать дальше. И мы вместе с Сироткиным будем ждать нового гостя.

— Вы считаете, что его следует использовать дальше, Георгий Константинович?

— Конечно. Расстрелять мы его всегда успеем.