— Я не уверен, — честно ответил я. — Но это единственная версия, которая объясняет все симптомы и всё, что не вписывается в стандартные диагнозы. И чтобы проверить её, мне нужен доступ к вашему дому. Прямо сейчас, пока ещё не поздно.

Граф молчал несколько секунд, которые показались мне вечностью. Потом тяжело вздохнул и махнул рукой.

— Чёрт с ним. Поехали.

Исторический центр Владимира встретил нас узкими улочками и старинными домами, стены которых помнили, наверное, ещё времена князя Андрея Боголюбского.

Машина графа — большой чёрный внедорожник с тонированными стёклами — остановилась у одного из таких домов, трёхэтажного особняка с лепниной на фасаде и коваными балконами.

Квартира Минеевых располагалась на втором этаже, и когда граф открыл дверь, я на мгновение замер на пороге, поражённый увиденным.

Это была не квартира. Это был музей.

Небольшое по площади помещение — две комнаты, кухня, ванная — было буквально забито антиквариатом. Картины в позолоченных рамах висели на стенах так плотно, что почти не было видно обоев.

Статуэтки из бронзы, фарфора и мрамора теснились на каждой горизонтальной поверхности. Старинная мебель — секретеры, комоды, этажерки — занимала всё свободное пространство, оставляя лишь узкие проходы между ними.

— Понимаю ваше удивление, — сказал граф, заметив моё выражение лица. — Наш особняк на реставрации. Уже третий год. Подрядчики клянутся, что вот-вот закончат, но «вот-вот» всё никак не наступает. Мы переехали сюда временно, думали — на пару месяцев. И застряли.

Он провёл рукой по воздуху, обводя жестом всё это великолепие.

— Анне здесь не нравится. Слишком тесно, говорит она. Негде повернуться. Но куда деть коллекцию? Это наследие моего рода, я не могу оставить его в пустом особняке на растерзание строителям.

— Понятно, — сказал я, хотя на самом деле мало что понял о логике аристократов, которые предпочитают жить в музее, чем расстаться с частью своих сокровищ. — Приступим.

Следующие два часа я провёл, методично обыскивая каждый уголок квартиры, и чем дольше искал, тем больше отчаивался.

Ванная комната. Я проверил все флаконы с шампунем, бальзамом, гелем для душа. Понюхал мыло. Осмотрел зубные щётки, пасту, ополаскиватель. Взял пробы воды из-под крана. Фырк летал вокруг, принюхиваясь своим астральным носом, и качал головой — ничего подозрительного.

Кухня. Специи, чай, кофе, сахар, соль. Кастрюли, сковородки, тарелки. Продукты в холодильнике. Я брал образцы всего, что могло контактировать с едой, складывал их в пластиковые пакетики, которые прихватил из больницы. Снова ничего.

Спальня. Постельное бельё, подушки, одеяла. Косметика на туалетном столике — кремы, лосьоны, тоники, тени, помады. Духи в красивых флаконах. Лекарства в тумбочке — банальные витамины, снотворное, таблетки от головной боли. Ничего необычного.

Гостиная. Диваны, кресла, ковры. Книги на полках. Фарфоровые безделушки в витринах.

Ничего. Абсолютно ничего.

Я стоял посреди гостиной, чувствуя, как надежда утекает сквозь пальцы, как песок в песочных часах. Прошло уже почти три часа с тех пор, как мы приехали сюда. Где-то во Владимире шло судебное заседание, которое могло решить судьбу Шаповалова. А я всё ещё топтался на месте.

Мой взгляд скользнул по стенам, увешанным картинами, и остановился на одной из них — большом портрете в позолоченной раме, который висел на самом видном месте, напротив главного окна.

На портрете была изображена молодая девушка — лет двадцати, не больше. Красивое лицо с тонкими чертами, тёмные волосы, собранные в высокую причёску, умные живые глаза, в которых художник сумел уловить что-то озорное, мальчишеское. На ней было простое тёмное платье, и в руках она держала кисть — художница, рисующая свой автопортрет?

— Наша дочь, — голос графа заставил меня вздрогнуть. Я не заметил, как он подошёл и встал рядом. — Екатерина. Катенька.

В его голосе было что-то такое — смесь гордости и боли, любви и тоски, — от чего у меня защемило сердце.

— Она учится в Шанхайской академии искусств, — продолжал граф, глядя на портрет. — Талантливая девочка. Унаследовала способности к живописи от… неважно от кого. Главное — у неё дар. Настоящий дар.

Он помолчал.

— Она ещё не знает про маму. Я не смог ей сказать. Всё откладывал, надеялся, что ситуация изменится, что появятся хорошие новости, которыми можно будет смягчить удар. Но…

Он не закончил фразу, и в этом «но» было всё.

— Двуногий, — раздался в моей голове голос Фырка, и я повернул голову. Бурундук сидел на раме портрета — на той самой позолоченной раме — и с интересом разглядывал её поверхность. — А мужик-то, оказывается, нормальный. Просто вспыльчивый и горем убитый. Не такое уж и чудовище, каким казался вчера.

Я мысленно согласился с бурундуком. Граф Минеев был человеком — обычным человеком, который любил свою жену и дочь и сходил с ума от бессилия, когда его мир рушился.

Но времени на сочувствие не было.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — мне нужно попробовать другой подход. Поиск вслепую не работает — квартира слишком большая, вещей слишком много, а времени слишком мало.

Я повернулся к нему.

— Опишите мне обычный день вашей жены. Подробно. Каждый её ритуал, каждую привычку, от момента пробуждения до отхода ко сну. Что она делала регулярно? К чему прикасалась каждый день, без исключения?

Граф нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Ну… она вставала раньше меня. Принимала душ. Чистила зубы. Завтракала — обычно что-то лёгкое, тосты с вареньем или овсянку. Потом…

— Это я всё проверил, — перебил я его. — Мне нужно что-то особенное. Что-то уникальное. Что-то, что делала только она и никто другой.

Граф задумался.

— Любимые духи? У неё были духи от «Шанель», она пользовалась ими каждый день…

— Проверил. Чисто.

— Любимое кресло? Вон то, у окна, она всегда сидела в нём, когда читала…

Я подошёл к креслу, осмотрел его, провёл рукой по обивке. Фырк принюхался.

— Ничего, — сказал бурундук разочарованно.

— Чёрт возьми! — я ударил кулаком по подлокотнику. — Должен же быть какой-то ритуал! Что-то, что она делала каждый день, изо дня в день, на протяжении месяцев или лет! Какая-то привычка, какая-то мелочь, о которой вы даже не задумываетесь!

Граф развёл руками.

— Я не знаю! Я целыми днями в делах! Ухожу рано утром, возвращаюсь поздно вечером. Я не знаю, чем она занималась, когда меня не было!

Я стоял посреди комнаты, чувствуя, как отчаяние накрывает меня с головой. Три часа поисков — и ничего.

Я опустился в кресло, то самое, любимое кресло графини, и уставился перед собой невидящим взглядом. Прямо передо мной был портрет Екатерины — молодой художницы из Шанхая, которая ещё не знала, что её мать умирает.

Шанхай.

Что-то царапнуло на краю сознания, какая-то мысль, которая никак не хотела оформиться.

И тут я увидел Фырка.

Бурундук всё ещё сидел на раме портрета и сосредоточенно что-то изучал, морща нос и водя усами из стороны в сторону.

— Ну и пылища тут у вас, ваше сиятельство, — пробормотал он, скорее себе, чем мне. — Убираться надо лучше. Вся рама в отпечатках каких-то…

— О чём ты? — спросил я мысленно. — Фырк, что ты видишь?

— Да говорю же — рама липкая. Заляпанная вся. Как будто её постоянно трогают. Причём не просто трогают, а… — он принюхался. — Облизывают ее что ли…

Я замер.

— Здесь довольно чисто, — сказал я медленно, оглядывая комнату. — Я имею в виду — в квартире вообще чисто. Кто-то регулярно убирается.

— Домработница, — машинально ответил граф. — Приходит три раза в неделю.

— И она протирает картины?

— Разумеется. Это ценные вещи, за ними нужен уход.

— Тогда почему рама этой картины, — я указал на портрет Екатерины, — вся в отпечатках? Если домработница протирает её три раза в неделю, она должна быть идеально чистой.