Перезвонил.

— Наконец-то, — отозвалась она, и по голосу я понял, что ничего страшного, иначе тон был бы другим. — Я тебе три раза звонила, ты что, оглох в своей реанимации? Я с ума схожу в этой фельдшерской, — к ней вернулась обычная ядовитая бойкость. — Третьи сутки под охраной, как хрустальная ваза. То бункер, то дирижабль, то опять четыре стены и менталист за дверью. Мне папа звонил. Соскучился, говорит, дочь рядом, а он её не видит. Хочу к нему заехать, Илья. Обнять старика. И в наш дом заодно, посмотреть, как он там без нас стоит, окна открыть, пыль согнать. Я недалеко и ненадолго.

Я представил, как она сидит в фельдшерской на жёстком стуле, кладёт ладонь на ещё плоский живот и смотрит в окно на чужой двор. Три дня назад на неё наставляли ствол в бункере. Восемь часов она тряслась в дирижабле над морем.

Внутри у меня всё подобралось. Анна цель Радулова, об этом прямо сказал Серебряный, разворачивая в больнице свой пункт дислокации. А Ника, моя жена, носящая моего ребёнка, и если кто-то захочет надавить на меня, бить будут по ней.

— Ник, — сказал я осторожно. — Сейчас, может, не лучшее время кататься по городу одной. Сама знаешь, что вокруг творится.

— Илья Григорьевич. — Она назвала меня по имени-отчеству, а это означало, что спорить бесполезно. — Я боевой фельдшер. Я вытаскивала людей из горящих машин, когда ты ещё ходил в галстуке и боялся крови. Я не фарфоровая. И я не одна, Балков отправил со мной агент Наталью, а она, если ты забыл, кладёт троих за полторы секунды и при этом не портит маникюр. Со мной всё будет хорошо. Дай мне три часа нормальной человеческой жизни. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» меня и добило. Ника просила редко, а умоляла, почти никогда.

Ника держалась всё это время кремнём, не ныла, не закатывала истерик, тащила наравне со мной. И теперь просила всего ничего — три часа обычной человеческой жизни. Отца обнять. В свой дом зайти.

Я молчал, взвешивая. Наталья, это серьёзно, «А-плюс» Канцелярии своё дело знала. Город пока спокоен. А запирать Нику в четырёх стенах до бесконечности, отнимая у беременной женщины и отца, и дом, это уже выходило за всякую разумную защиту, превращалось в тюрьму, пусть и с лучшими намерениями.

— Три часа, — сказал я. — От Натальи ни на шаг. Телефон в руке, на громкой. Увидишь что-то странное и сразу звонишь мне, не геройствуешь. Договорились?

— Договорились, муж мой тревожный, — в голосе её улыбка мешалась с нежностью. — Целую. Спаситель свекровей.

Она отключилась, а я ещё постоял с телефоном в руке, давя нехорошее, тянущее чувство под рёбрами. Потом списал его на усталость и пошёл через двор к Центру.

В ординаторской Центра меня встретила вся команда, в полном сборе, и от одного этого зрелища на душе чуть отпустило. Грач сидел во главе, там, где недавно, как мне доложили на ходу, восседал Серебряный, и сам этот пересменок показался мне добрым знаком. Семён вскочил было, но я махнул, сидите.

Прямо в эту минуту, в тёплой ординаторской, под зелёной лампой, среди своих, отбившихся от магистра и не дрогнувших, можно было позволить себе пять минут обычной лекарской рутины. Той самой, ради которой всё и затевалось, ради скучных сводок по тяжёлым, ради сахара, который держим, ради тромбоцитов, которые растут. Я даже не догадывался, как недолго продлится это затишье.

— Все молодцы, — сказал я, садясь. — Денис, спасибо, что прикрыл, пока меня не было. А теперь докладывайте обстановку. Что у нас по тяжёлым? Зиновьева, начинай.

— По реанимации, — Зиновьева открыла журнал. — Кроме Анны, двое. Девочка, четырнадцать лет, марсельская лихорадка, стабильна, доксициклин работает, температура нормализовалась, тромбоциты растут, переводим из реанимации завтра. Мужчина пятидесяти лет, диабетический кетоацидоз, поступил ночью, выведен из комы, сахар держим в коридоре, ацидоз скомпенсировали…

Я слушал вполуха, и мысли мои были не здесь. Они были в двух местах разом, в реанимации, где под капельницей дексдора спала моя мать, и где-то на улицах вечернего Мурома, где ехала по своим делам моя жена.

Тянущее чувство под рёбрами, которое я отогнал во дворе, вернулось и поселилось основательно. Я списывал его на усталость, на коньяк, на трое суток без сна. Чуйка, говорил я себе, иногда просто шумит вхолостую, как старый монитор с севшей батарейкой. Не каждое нехорошее предчувствие сбывается.

Это сбылось.

Договорить она не успела.

Дверь ординаторской распахнулась с грохотом, ударившись о стену так, что задребезжали стёкла в шкафу.

На пороге стоял Игнатий Серебряный.

Я не сразу его узнал. Галстук сбит набок, верхняя пуговица сорочки расстёгнута, волосы в беспорядке, грудь ходит ходуном, он бежал по лестнице, не жалея себя. А в глазах магистра, человека, которого я не видел потерявшим самообладание, стояла чистая, неприкрытая паника.

За столом все замерли. Я увидел, как переглянулись Грач с Зиновьевой, как подобрался Тарасов, как Лена медленно, незаметно для чужого глаза, повела рукой к краю стола, готовая ставить блок и защищать.

Они все знали этого человека уже только с одной стороны, холодного и расчётливого. И вид всесильного в панике подействовал на ординаторскую страшнее любой угрозы. Если этот человек так напуган, значит, случилось что-то, чего боятся даже магистры Канцелярии.

— Где Анна⁈ — выдохнул он.

— В реанимации, — я медленно встал. — Под охраной. Магистр, что случилось?

Он шагнул ко мне через всю ординаторскую, и на миг мне показалось, что он схватит меня за грудки. Я успел заметить, что руки у него дрожат, у менталиста, у человека, который мысли читает на расстоянии, тряслись руки.

— Анна! — голос его сорвался. — Срочно! Мне нужно к ней, немедленно! Веди!

Я шагнул ему навстречу и упёрся ладонью в грудь.

Под рубашкой у магистра колотилось сердце, частило за сотню, толчками отдавая в мою ладонь. Серебряный, человек, при котором всегда хотелось проверить, дышит ли он вообще, сейчас дышал так, что я ловил каждый его вдох кожей.

Зрачки расширены во всю радужку, на висках испарина, верхняя пуговица сорочки сорвана с мясом. Это тело я читал привычно, как читают карту тяжёлого больного, и оно докладывало мне одно — человек бежал сюда не затем, чтобы продолжить старый торг.

— В эти игры я не играю, Игнатий, — сказал я и руки не убрал. — Сначала вы говорите мне, в чём дело. Здесь, при моей команде. А потом я решаю, куда мы идём.

— Уберите руку, Разумовский, — голос у него сел. — У нас нет на это секунд.

— Значит, найдите слова покороче.

За моей спиной молчала ординаторская, и это молчание стоило послушать. Я не оборачивался, но видел их боковым зрением. Зиновьева застыла над журналом с занесённой ручкой. Тарасов медленно отодвинул стул и встал, опустив руки вдоль тела, как встают перед дракой.

Семён смотрел на магистра во все глаза, бледный. Лена уже стекла к двери и держала ладонь у косяка. И только Грач сидел как сидел, откинувшись, и переводил с Серебряного на меня свой быстрый, цепкий взгляд, в котором крутилась мысль на полных оборотах.

Они знали этого человека с одной-единственной стороны. Холодный, всё просчитавший, выдающий слова по капле. И вид всесильного магистра в панике подействовал на ординаторскую страшнее любой прямой угрозы. Если уж он напуган, значит, на нас валилось что-то, чего боятся даже в Канцелярии.

Дипломатия слетела с Серебряного разом, вместе с недомолвками и фирменной выдержкой, и под ней оказался просто очень напуганный человек.

— Аномальная ментальная активность, — заговорил он быстро, глядя мне в глаза. — Класс угрозы «А», высший. Мои операторы засекли выброс четверть часа назад. Он висит прямо над вашим хирургическим корпусом, над крышей, и растёт. Я таких показаний не видел ни разу за всю службу. Мы считаем, что это Радулов. Что он начал штурм.

Я слушал, и внутри у меня всё подбиралось, складка за складкой, как подбирается перед операцией.