Я проверил показания. Давление девяносто восемь на шестьдесят два — приемлемо для его состояния. Пульс семьдесят четыре, ровный. Сатурация девяносто шесть на аппаратном дыхании. Температура тридцать шесть и шесть. Стабильно. Для человека, который двое суток назад чуть не умер от амилоидного криза, эти цифры были маленьким чудом.

Затем я поискал глазами Шипу.

Она должна была быть здесь. Мы с ней договорились: Шипа охраняет бокс от ментального вмешательства, мониторит астральный фон, следит за меткой на ауре Величко.

Обычно она устраивалась в ногах пациента, свернувшись полупрозрачным клубком поверх одеяла, и дремала, не теряя бдительности. Кошачий сон все-таки неглубокий и чуткий, готовый в любой момент взорваться хищной реакцией.

Сейчас в ногах Величко было пусто.

Я обвёл взглядом бокс. Тени от мониторов ложились на стены неровными прямоугольниками. Стул с Семёном. Штатив с капельницей. Тумбочка. Аппарат ИВЛ. Стойка с оборудованием.

Подоконник.

Шипа была на подоконнике.

Она не спала. Только стояла, и стояла так, что у меня по спине пробежал холодок, который не имел отношения к температуре воздуха.

Застыла. Как ледяная статуя. И смотрела в темноту сквозь метель.

Я подошёл тихо. Не потому что боялся спугнуть. Шипа прекрасно знала, что я вошёл, духи чувствуют присутствие людей задолго до того, как те появляются в дверях. Тихо потому что Семён спал, и мне не хотелось его будить раньше времени.

— Шипа? — позвал я ментально, вложив в мысленный голос столько спокойствия, сколько смог. — Метка проснулась?

— Нет, — ответила она, не оборачиваясь. Голос тихий, ровный. Без кошачьего сарказма, без привычного «двуногий, ты задаёшь глупые вопросы», без той ленивой интонации, которая появлялась у неё, когда она считала собеседника ниже себя по рангу. А она считала так почти всегда. Но сейчас в её голосе не было ничего. Пустой, механический звук, как автоответчик.

Это пугало больше, чем любой крик.

— Тогда что? — я подошёл ближе к окну, вглядываясь в снегопад. — Люди Серебряного на подходе, Кобрук говорила, минут тридцать. Может, ты чувствуешь их транспортный модуль?

Шипа медленно повернула голову.

Её зелёные глаза, обычно прищуренные с кошачьим высокомерием, сейчас были сужены в тонкие, светящиеся щёлочки. Яркие. Слишком яркие для полумрака бокса, настолько яркие, что на мгновение зелёный свет лёг бликом на стекло.

— Я не знаю, кто там на подходе, двуногий, — произнесла Шипа. — Но я чувствую, как сюда мчится беда.

Шипа не двигалась.

Её силуэт на подоконнике казался вырезанным из стекла. Лоб прижат к оконному стеклу, уши развёрнуты вперёд, каждый волосок на загривке стоит дыбом. Хвост замер в горизонтальном положении, не покачиваясь. Так не выглядят кошки, которые просто насторожены. Так выглядят часовые за секунду до того, как горизонт взрывается.

Семён за моей спиной зашевелился на стуле, скрипнув ножкой. Я слышал, как он трёт лицо перебинтованными ладонями, пытаясь согнать остатки сна.

— Шипа, — я шагнул ближе к подоконнику. — Мне нужно больше, чем «беда». Что конкретно ты чувствуешь? Направление, расстояние, характер угрозы. Ты хранитель со стажем, а не деревенская бабка с плохим предчувствием. Давай по существу.

Кошка медленно отлепила лоб от стекла. Повернулась. И то, что я увидел в её глазах, заставило меня замолчать.

Страх.

— Двуногий, слушай меня, — голос Шипы был низким. — Что бы ни случилось в ближайший час. Что бы тебе ни говорили. Кто бы ни пришёл. Не выпускай его из палаты.

Она мотнула головой в сторону Величко.

— Никому не отдавай.

— У нас договоренность с Серебряным, — ответил я, и мой голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал. — Это его люди. Спецгруппа. Они едут именно за тем, чтобы забрать Величко и спрятать в защищённом помещении, экранированном от ментального воздействия. Серебряный сам составил протокол, сам подобрал людей. Это не импровизация, это план.

Шипа спрыгнула с подоконника и подошла ко мне вплотную, задрала голову, и зелёный свет её глаз упал мне на лицо.

— Договоренности пишут на бумаге, — произнесла она, и шерсть на её загривке выстрелила искрами, как от статического электричества. — А смерть на бумагу не смотрит.

Хвост ударил по воздуху. Раз. Другой.

— Я чувствую скверну, Илья. Она близко. И она не стоит на месте.

Илья. Не «двуногий». Не «целитель». По имени.

Шипа назвала меня по имени за всё время нашего знакомства — ровно ноль раз. Для неё все люди были «двуногими», как для профессора все студенты — «молодой человек».

Это была не грубость, это была дистанция, выработанная столетиями общения с существами, которые живут в разы меньше тебя и которых не стоит подпускать слишком близко, потому что привязываться к тому, кто умрёт через полвека, — значит обрекать себя на бесконечный траур.

И вот она сказала «Илья».

Это было хуже любого предупреждения, потому что было диагнозом. Из тех, после которых врач откладывает ручку и смотрит пациенту в глаза.

Внутри меня что-то щёлкнуло. Тот переключатель, который срабатывает, когда интуиция обгоняет анализ и тело начинает действовать раньше, чем мозг формулирует команду. Рука нырнула в карман халата, пальцы нашли телефон.

Серебряный. Экран телефона осветил полумрак бокса. Я набрал номер. Палец нажал вызов.

Гудок.

Второй гудок.

Третий.

Четвёртый.

Никто не брал трубку. Телефон на том конце звонил в пустоту.

Пятый гудок. Шестой.

Седьмой гудок оборвался.

Щелчок. И вместо гудка — электронный голос оператора, произносящий слова, которые в контексте этого утра прозвучали предательски:

«Абонент вне зоны действия сети».

Я стоял с телефоном у уха и слушал тишину.

Что ж это неудивительно. Не в первый раз уже. Я опустил телефон. Посмотрел на Шипу.

Кошка сидела у моих ног, обвив хвостом призрачные лапы. Она не сказала «я же говорила». Не скривилась и не фыркнула. Просто смотрела. И этот взгляд содержал в себе всё, что можно было сказать, и всё, чего говорить не следовало.

Семён поднялся со стула. Я слышал, как он подошёл ближе, как его дыхание участилось — парень считывал атмосферу, даже не понимая деталей. Хороший инстинкт. У лекарей, которые выживают, он развит на уровне подкорки.

— Илья? — тихо позвал он. — Что-то случилось?

Я убрал телефон в карман.

— Пока не знаю, — ответил я, и это была правда. Самая честная и самая бесполезная правда, какую можно произнести в такой момент. — Но план только что изменился. Никто не входит в этот бокс без моего разрешения. Никто. Ни сёстры, ни дежурный лекарь, ни чёрт лысый. Если кто-то подойдёт к двери и скажет, что он от Серебряного, — не открывать. Звать меня.

Семён не спросил «почему». Кивнул. Взял стул, подтащил его к двери и сел, положив планшет на колени. Жест простой, незамысловатый. Но за этим жестом стояла готовность, которую не вычитаешь в учебниках. Она появляется у людей, когда они решили, что с этого места не сдвинутся.

За окном выла метель.

Грузовик стоял.

Движок работал на холостых, кузов подрагивал от мелкой вибрации дизеля, но колёса не крутились. Минуту назад машина начала замедляться — плавно, осторожно, как замедляется автомобиль, упирающийся в стену тумана, — а потом встала намертво. Щелчок ручного тормоза, матерный вздох водителя за перегородкой, приглушённый металлом и брезентом.

Холод ввалился в кузов через щели в тенте. Не обычный февральский мороз. Этот холод был другим. С привкусом чего-то, чему Фырк не сразу нашёл определение, пока определение не нашло его само.

Озон.

Резкий, металлический запах, такой бывает после грозы, только грозы в феврале не бывает, а этот запах хлестал в щели между брезентовыми полотнищами вместе со снегом, который тоже был неправильным — слишком мелким и колючим, больше похожим на ледяную крупу.