Я пробежал глазами по текстам. Ну ведь бред же! Тупая немецкая фальшивка! И все же Грибник прав, соединившись с другими же такими поделками, они могут превратиться в оружие, почище танковой армии.

— Это явно не работа аналитиков Абвера, — сказал я. — Это работа палачей из СД, которые привыкли не добывать информацию, а ликвидировать проблемы. Кому-то в Берлине я стал настолько серьезной проблемой, что они решили сменить тактику. Убрать руками наших же органов.

— Согласен, — кивнул Грибник. — Следы ведут к VI управлению, или к особым командам СД. Это почерк не вербовщика, а диверсанта. Они не ищут слабые места в нашей обороне. Они пытаются выбить один конкретный ее элемент, рассчитывая, что остальное рухнет само по себе.

Я встал и прошелся по кабинету. Мои доклады, мои требования ломали устоявшийся порядок, задевали чьи-то интересы в Москве. Кулик и ему подобные с радостью ухватятся за любой компрометирующий материал. Немцы это прекрасно понимали. Они играли на нашем внутреннем поле, на наших же страхах.

— Значит, — сказал я, останавливаясь, — они хотят устроить мне «дело». Хорошо. Мы его им и устроим.

Грибник внимательно посмотрел на меня.

— Мы не станем опровергать каждую анонимку, — продолжил я. — Это бесконечная игра. Мы выведем их «агентов влияния» на чистую воду и превратим их в наше оружие. Первое, эта шифрограмма румынского посла… Вы уверены в ее подлинности?

— Абсолютно. Она шла по их каналам.

— Прекрасно. Значит, в Берлине есть «источник», который сливает румынам, а через них и нам, дезу о моих «бонапартистских замыслах». Этот источник нужно… подтвердить. Подготовьте через наших людей в Румынии «утечку», что советская разведка якобы перехватила и высоко оценила эту информацию. Пусть в Берлине думают, что их ложь попала точно в цель и мы ее «проглотили».

— Чтобы усыпить их бдительность и заставить продолжать в том же духе?

— Именно. Они будут раскрывать свои каналы и методы. Второе, анонимка. Найти ее автора, но не арестовывать. Взять в разработку. Через него выйти на тех, кто мог его спровоцировать или дать установку. Скорее всего, это будет какая-то обиженная мелкая сошка, которой пообещали протекцию или деньги. Сделайте так, чтобы его следующие «сигналы» были составлены под нашим контролем. Мы будем кормить Берлин той информацией, которая нам выгодна.

— А что с «московскими командировочными»? — спросил Грибник.

— Это, возможно, самая интересная нитка, — сказал я. — Настоящие кадровики из Наркомата не стали бы так грубо зондировать почву. Это могли быть либо завербованные немцами сотрудники, либо… их прямые агенты, внедренные под легендой. Установите за ними плотное наблюдение. Не трогайте. Пусть задают свои вопросы. И посмотрите, на кого они выйдут внутри штаба. Они сами выведут нас на тех, кто не прочь пошептаться против командующего. Такие, я думаю, найдутся.

Я снова посмотрел на документы. Грубая работа, но опасная именно своей примитивностью. Она била по самому дорогому, по доверию. Ставкой была моя репутация и, как следствие, единство управления округом накануне войны. Значит, отступать было нельзя.

— Координируйте все действия с товарищем Сусловым, — отдал я распоряжение. — И держите меня в курсе. Если они хотят войны, они ее получат, но итогом станет не моя отставка, а полный разгром их новой агентурной сети. Пусть думают, что бьют по генералу. А мы в это время будем выдергивать зубы у всей их берлинской машины.

— Этого мало, товарищ командующий, — сказал начальник особого оперативного отдела.

— Что же еще?

— Вас придется арестовать.

— Что⁈ — не понял я юмора.

— Сдайте оружие и документы!

— Это уже не смешно, товарищ Грибник.

— Я не шучу, Георгий Константинович, — сказал он. — Я намерен арестовать вас и вывести к машине на глазах всего штаба. Пусть пособники врага, засевшие здесь, доложат своим немецким хозяевам, что вы арестованы органами госбезопасности. С центральным аппаратом акция согласована. Придется вам пока поработать в другом месте и нигде не появляться. Не беспокойтесь, все условия созданы.

— Об этом я не беспокоюсь, меня беспокоит совсем другое, но об этом я скажу другому человеку и в другом месте.

Ледяное спокойствие начальника особого оперативного отдела было убедительнее любых слов. В его глазах не было ни тени юмора, лишь полная убежденность в своей правоте. Я подавил в себе желание послать его к черту вместе с планом прикрытия, который он придумал.

Как ни крути, а Грибник был прав. На долгую игру с противником у нас не было времени. Мой псевдоарест должен был убедить гитлеровские спецслужбы в действенности их методов, а следовательно усыпить бдительность.

— Сколько времени продлится этот «арест»? — спросил я так же сухо, отстегивая кобуру с наградным «ТТ» и выкладывая его на стол.

— Достаточно, чтобы они активизировались, — ответил начальник ООО, принимая оружие. — Мы засечем их каналы связи, выявим паникующих, тех, кто побежит срочно «заметать следы» или, наоборот, торопливо докладывать об успехе. И главное, мы вынудим их сменить план. Они готовились к долгой кампании клеветы. Арест командующего для них станет неожиданностью. Они либо свернут операцию, либо начнут действовать слишком грубо. Нам нужен второй вариант.

Я протянул ему планшет с документами. Конечно, высока вероятность, что немцы, проводящие операцию по моей дискредитации, насторожатся. Да и в наших военных кругах может начаться брожение. Ведь круг посвященных, наверняка, чрезвычайно узок.

— Говоришь, на глазах у всего штаба? — уточнил я.

— Совершенно верно, — кивнул Грибник. — У дверей вашего кабинета ждут мои сотрудники в форме. Они будут вести себя, как при реальном задержании. Вас выведут через центральный коридор к черному «воронку». Никаких разговоров, никаких объяснений охране. Вы должны выглядеть растерянным и подавленным, как будто вам предъявили что-то серьезное. Через пятнадцать минут об этом будет знать весь Киев. Через час, глядишь, и посольство Германии в Москве.

Мне не нравилось это. Не нравилось чувство беспомощности, даже если оно было чистым наигрышем. И все-таки я понимал, иногда, чтобы ввести противника в заблуждение, надо притворится беспомощным.

— Хорошо, — сказал я. — Однако у меня есть условия. Я должен иметь прямой защищенный канал связи с Ватутиным. Только с ним. Он будет исполнять обязанности командующего, но все оперативные решения по учениям и строительству УРов остаются за мной. И второе. Обеспечить мою семью в Москве дополнительной охраной. Если немцы поверят в арест, они могут решить, что теперь можно безнаказанно нанести удар по моим близким, чтобы окончательно морально меня обезвредить.

— Согласен, — Грибник сделал пометку в блокноте. — Связь уже налажена. Охрана семьи будет усилена под предлогом вашего «особого статуса». Что касается Ватутина, он уже предупрежден о таком развитии событий и проинструктирован.

Значит, все было подготовлено заранее. Я был последним, кого поставили в известность. В ином случае я бы счел это оскорблением. Сейчас же признал, что такой подход достаточно эффективен.

— Ну что ж, едем.

— Хорошо, товарищ командующий. Мои люди уже в соседней комнате. Дайте мне две минуты, для того, чтобы отдать распоряжения по штабу о вашем срочном отбытии на совещание в Москву. Затем я вернусь. Пожалуйста, не смотрите в окно, когда подъедет машина. Это может выглядеть, как ожидание.

Он вышел. Я остался один в кабинете, подошел к карте КОВО. Огромная территория, которой предстояло принять на себя первый удар. У моего «ареста» была еще одна задача. Не дать Гитлеру отказаться от своих первоначальных намерений и целей по плану «Барбаросса».

Дверь открылась. Вошли Грибник и двое крепких оперуполномоченных в форме сотрудников ГУГБ НКВД. Следом за ними вбежал испуганный дежурный адъютант. Он вопросительно посмотрел на меня. Я поднял руку, чтобы он не сделал какой-нибудь глупости.