Но потом я нашёл два письма.

Первое — из Казани, от молодого лекаря по имени Арсений Богачев. Второе — из Новгорода, от женщины по имени Мария Ковалёва. Оба давали правильный ответ.

Я отложил эти письма в отдельную стопку — «прошли первый этап». Потом добавил к ним ещё три — от авторов, которые не угадали точно, но подошли очень близко, продемонстрировав правильный ход мышления.

Таланты были. И я их находил.

— Двуногий, — Фырк материализовался на столе среди бумаг. — У тебя такое лицо, как у кота, который нашёл сметану. Доволен собой?

— Не собой. Ими. Людьми, которые умеют думать.

— Сентиментальщина. Терпеть не могу.

Внезапно дверь кабинета распахнулась с таким грохотом, что я подпрыгнул на стуле.

В проёме стоял Игнат Семёнович Киселёв, заведующий всей хирургической службой. Он выглядел… взъерошенным. Растрёпанным. Возбуждённым так, как я никогда его раньше не видел.

— Разумовский! — он буквально ворвался в кабинет, даже не потрудившись постучать. — Хватит таиться! Я тебе уже полчаса звоню! Почему не берёшь трубку⁈

Я машинально проверил телефон. Действительно — пять пропущенных вызовов.

— Извините, Игнат Семёнович. Был на беззвучном режиме. Что случилось?

— Что случилось⁈ — он подошёл к столу и навис надо мной, как грозовая туча. — Случилось то, что ты запустил эту свою чёртову загадку, и теперь пол-больницы сходит с ума, пытаясь её разгадать!

— Пол-больницы?

— Да! Я! Кобрук! Гаранин! Даже Преображенский позвонил из своей берлоги, спрашивал, что за «Мнимая анемия» и почему все о ней говорят! — он схватил стул и плюхнулся на него, тяжело дыша. — Скажи хотя бы намёк на ответ! Мы тут с Кобрук уже на коньяк поспорили!

Я не смог сдержать улыбку.

— На коньяк?

— На бутылку «Арарата» двадцатилетней выдержки! — Он стукнул кулаком по столу. — Я говорю — это скрытое кровотечение в желудке! Железо вводят, но оно тут же вытекает через эрозию или язву! Классика! А она твердит про какую-то редкую гемолитическую анемию, при которой эритроциты разрушаются быстрее, чем железо успевает встроиться! Кто из нас прав⁈

— Игнат Семёнович…

— Дай подсказку, Илья! — он смотрел на меня умоляющими глазами. — Хоть маленькую! Я не могу проиграть этот коньяк! У меня репутация!

Я смотрел на него — на грозного заведующего хирургией, который превратился в азартного игрока, готового на всё ради победы — и чувствовал, как улыбка расползается по лицу.

Мой конкурс работал.

Он захватывал умы. Заставлял думать. Пробуждал азарт. Даже те, кто не собирался участвовать официально, втягивались в игру.

— Игнат Семёнович, — сказал я, стараясь сохранить серьёзное выражение лица. — Если я дам вам подсказку, это будет нечестно по отношению к тысячам людей, которые прислали свои ответы.

— Да плевать мне на эти тысячи! — он снова стукнул по столу. — Мне нужен коньяк!

— Извините. Не могу.

Он уставился на меня с выражением друга которого предали.

— Разумовский. Илья. Я твой начальник. Я могу сделать твою жизнь очень сложной.

— Можете, — уверенно ответил я. — Но подсказку всё равно не дам.

Киселев несколько секунд сверлил меня взглядом. Потом вдруг расхохотался — громко, от души, как смеются люди, которые давно разучились это делать.

— Чёрт тебя возьми, Разумовский! Ладно, играй по своим правилам. Но когда я выиграю этот коньяк сам — ты мне нальёшь первую рюмку.

— Договорились.

Он встал и пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Кстати. Хорошая идея с этим конкурсом. Я давно не видел, чтобы люди так увлекались чем-то связанным с медициной. Обычно все только жалуются на зарплаты и условия работы. А тут — азарт. Интерес. Огонь в глазах, — он помолчал. — Ты умеешь зажигать людей, Разумовский. Это редкий талант.

И ушёл, оставив меня наедине с горой бумаг и странным ощущением гордости.

— Двуногий, — голос Фырка был задумчивым. — Кажется, ты только что получил комплимент от человека, который за сорок лет работы комплименты раздавал реже, чем больничная столовая — свежие овощи.

— Кажется, да.

— Это значит, что ты делаешь что-то правильно. Или что-то очень, очень неправильно. Время покажет.

— Время покажет, — согласился я.

Я посмотрел на стопку писем, которые ещё предстояло прочитать. На пять отложенных заявок от людей, которые прошли первый этап. На телефон с пропущенными звонками от начальства.

Мой турнир работал. И это было только начало.

Гора писем не уменьшилась. Если что, она стала ещё больше — пока я отвлекался на визиты начальства, секретарь принёс новую партию конвертов. «Ещё триста штук, Мастер Разумовский. И это только бумажные. На почте Гильдии уже четыре тысячи непрочитанных».

Четыре тысячи. Замечательно.

Я взял первый конверт из новой стопки и вскрыл его.

«Уважаемый Мастер Разумовский! Ответ на вашу загадку очевиден — у пациентки редкая форма серповидноклеточной анемии, при которой эритроциты разрушаются только в определённых условиях…»

Нет.

Следующий.

«…полагаю, что железо не усваивается из-за атрофии слизистой желудка. Рекомендую проверить на гастрит типа А…»

Нет.

Следующий.

«…это явно отравление свинцом! В нашей деревне был похожий случай, когда кузнец…»

Нет, нет и ещё раз нет.

Я откладывал письма в три стопки. Первая — «Бред» — для ответов, которые не имели никакого отношения к медицине. Вроде того, что пришёл из какой-то деревни в Сибири: «Пациентку сглазили. Нужно окропить святой водой и прочитать заговор от порчи».

Спасибо, очень научно.

Вторая стопка — «Стандартно, но неверно» — для грамотных, логичных, но всё равно ошибочных ответов. Таких было большинство. Люди мыслили шаблонами: анемия не лечится железом — значит, проблема в усвоении железа. Или в скрытом кровотечении. Или в редкой форме гемолиза. Никто не задавался вопросом: а точно ли анемия вообще есть?

Третья стопка — «Интересная гипотеза» — пока оставалась тонкой. Пять писем. Пять человек из тысячи, которые хотя бы приблизились к правильному ответу.

— Двуногий, — Фырк материализовался на столе, усевшись прямо на стопку «Бреда». — Ты уже два часа сидишь над этими бумажками. У тебя глаза красные, как у кролика. Может, перерыв?

— Не могу. Нужно успеть до конца недели.

— Успеть что? Прочитать четыре тысячи писем? Ты раньше умрёшь от истощения.

— Не умру. Я…

Дверь распахнулась.

Я даже не удивился. К этому моменту я уже смирился с тем, что мой «штаб» превратился в проходной двор.

В проёме стоял Киселёв — опять.

Но на этот раз он был не один. Рядом с ним возвышалась фигура, которую я узнал сразу: Мастер Митрохин, лекарь терапевтического отделения. Пожилой, седовласый, с аккуратно подстриженной бородкой и очками в золотой оправе.

Выглядел он так, будто только что сошёл с портрета какого-нибудь академика девятнадцатого века — умный, величественный, слегка надменный.

— Ага, Разумовский! — Киселёв вошел с видом человека, который наконец-то нашёл козырного туза. — Мы тебя раскусили! Вот, Мастер Митрохин выдвинул гениальную теорию! Теперь-то ты никуда не денешься!

Митрохин поднял руку, призывая к молчанию. Киселёв послушно замолк.

— Молодой человек, — начал Митрохин тоном профессора, читающего лекцию особо тупым первокурсникам. Его голос был глубоким, бархатистым, привыкшим к почтительному вниманию аудитории. — Я внимательно изучил условия вашей задачи. Должен признать, она составлена… неплохо. Для вашего возраста.

— Какой павлин, — Фырк хмыкнул в моей голове. — Он только что похвалил тебя так, будто ты щенок, который научился приносить тапочки. Впечатляющий уровень снисхождения.

Я промолчал, ожидая продолжения.

— И должен сказать, — Митрохин сделал эффектную паузу, — что ответ очевиден. Для любого опытного терапевта, разумеется.

— Слушаю вас, Мастер Митрохин.

Он откашлялся, расправил плечи и начал излагать — размеренно, методично, как будто диктовал статью для «Имперского медицинского вестника»: