Правая рука в латексной перчатке. На безымянном пальце, под тонким слоем латекса, отчётливо проступал контур кольца. Маленький, твёрдый бугорок — помолвочное кольцо, которое Вероника не сняла даже для работы в защитном снаряжении.

Кровь отхлынула от лица Ордынской. Под респиратором это было не видно, но Коровин видел по глазам. Глаза потемнели, расширились, и в них мелькнуло то выражение, с каким пациент смотрит на рентгеновский снимок, впервые увидев на нём тень.

— Я… — голос её сорвался, стал хрупким, как стеклянная трубка под давлением. — Я даже и не думала ни о чём таком, Захар Петрович. Это глупости.

Коровин молчал. Он не стал спорить. Не стал говорить «я вижу» или «не ври» — просто стоял рядом, большой, тёплый, надёжный, и в его молчании было больше сочувствия, чем в сотне слов. Потом он тяжело вздохнул, похлопал её по плечу — одним коротким, отцовским движением — и вернулся в зал, к своим пробам.

Ордынская осталась одна.

Она отвернулась к стене. Прижала ладони к полке на уровне груди и сжала край металла так, что побелели костяшки.

Слеза скатилась по бледной щеке и спряталась за кромкой респиратора, впитавшись в ткань. Одна-единственная слеза — всё, что она себе позволила. Одна капля из океана, запертого под рёбрами, просочившаяся через микротрещину в стене, которую Елена Ордынская выстроила вокруг себя за годы.

А потом внутри неё что-то сорвалось.

Тяжёлые вафельные полотенца, висевшие на крючках у стены вдруг колыхнулись. Неестественно, рывком, словно по подсобке пронёсся порыв ветра. Но окна были закрыты. Дверь на улицу заперта. Воздух стоял мёртвый и неподвижный.

Полотенца сдвинулись, обнажив тёмную нишу за ними.

И в полутьме этой ниши, на долю секунды — коротко, тускло, как вспышка стробоскопа за мутным стеклом — мелькнуло свечение. Слабое, неестественное, с зеленоватым оттенком, не похожее на отблеск фонаря или отражение полицейской мигалки с улицы.

Ордынская замерла. Всхлипнула, стиснула зубы, оборвала слёзы и уставилась на нишу, не понимая, что видит.

Коровин не дошёл до зала, остановился в дверях подсобки, оглянувшись на Ордынскую из молчаливой тревоги за неё, тоже увидел. И колыхание полотенец заметил. И свечение тоже

Он нахмурился. Прищурился, делая шаг вперёд. Протянул руку в латексной перчатке и осторожно отодвинул полотенце.

За ним, на полке из нержавеющей стали, в тени вытяжного короба, стояла крошечная стеклянная колбочка.

Маленькая — размером с мизинец. С притёртой стеклянной пробкой. Спрятанная так, чтобы её не нашли при обычной уборке, не заметили при рядовой проверке, не увидели даже криминалисты, если не знать, куда смотреть.

Коровин поднял колбочку на уровень глаз. Медленно, аккуратно, двумя пальцами, как поднимают ампулу с опасным препаратом.

Внутри колбочки пересыпалась пыль. Странная, тусклая, с неуловимым металлическим отблеском, от которого подступает инстинктивное ощущение опасности.

— Саша, — позвал Коровин, не отводя взгляда от колбочки. — Девочки. Подойдите-ка сюда.

Из кухни послышались быстрые шаги. Зиновьева появилась первой, за ней Вероника. Ордынская уже стояла рядом с блестящими глазами и ещё влажной дорожкой слезы на щеке, которую никто не заметил под респиратором.

Они собрались вокруг Коровина. Четыре человека, четыре фонаря, четыре луча, скрестившихся на крошечной стеклянной колбочке в руке старого фельдшера.

— А вот, кажется, и отгадка нашей тайны… — тихо произнёс Коровин.

Диван в ординаторской Петушинской ЦРБ просел подо мной медленно и безнадёжно, с тупым кожзамовым вздохом. Пружины ткнулись в поясницу, и тело, получив наконец разрешение не стоять, отозвалось такой волной усталости, что на секунду потемнело в глазах.

Я сидел, откинув голову на стену, и смотрел в потолок. На нем расплывалось жёлтое пятно от протечки — старое, засохшее, с кольцами известковых отложений, похожее на мишень. В мишень эту я целился взглядом и пытался заставить мозг работать, но мозг отказывался. Мозг хотел одного: выключиться.

Руки лежали на коленях ладонями вверх, и пальцы мелко подрагивали: остаточная вибрация после часовой хирургии на отравленных тканях. Кончики указательного и среднего на правой руке онемели — перенапряжение мелкой моторики, слишком много узлов, слишком тонкая нить и мягкая стенка кишки. Запястья ныли тупо и монотонно, и в каждом суставе от фаланг до локтя пульсировала та особенная усталость, какую знают только хирурги: усталость рук, сделавших больше, чем положено за одну смену.

Мы вытащили Витька. Анастомоз держал, давление поднималось, монитор в реанимации пищал ровно и скучно, и местный анестезиолог доложил по телефону, что пациент стабилен, сатурация девяносто три, почки начали работать.

Тактическая победа. Один бой выигран.

Но стратегически мы всё ещё оставались слепыми. Яд не идентифицирован, катализатор не обнаружен, механизм активации неясен, и в реанимации лежали ещё трое пациентов, каждый из которых мог в любую секунду выдать следующий каскадный криз. А Вероника с группой была в кафе, откуда до сих пор не позвонила, и от одной этой мысли внутри грудной клетки ворочалось что-то тяжёлое и колючее.

Тарасов сидел на стуле у стола, вытянув ноги и скрестив их в лодыжках. Хирургический костюм его был тёмным от пота в подмышках и на спине. Час у стола в нагретой операционной под бестеневой лампой оставляет следы. На лице его играло выражение мрачного удовлетворения. Такое появляется у хирургов после тяжёлого, но успешного стола: устал, вымотан, но живой пациент стоил каждой капли пота.

— Шов на третьем узле, — говорил Тарасов, обращаясь к Семёну и одновременно ко мне. — Когда ткань поползла и стенка начала расходиться. Я уже думал всё, перитонит на столе, готовим дренаж и молимся. А он перехватил иглу, ушёл на полсантиметра глубже, захватил серозу и мышечный слой одним вколом и затянул так, что я глазам не поверил. Ювелирная работа, Илья Григорьевич. Я бы на отравленной кишке так не прошёл. Честно.

— Ты бы прошёл, — ответил я, — просто медленнее.

— Медленнее значит. Двадцать минут бы не хватило, — возразил Тарасов с прямолинейностью, свойственной ему в моменты, когда кожура сарказма слезала и обнажался настоящий Глеб Тарасов. Честный, прямой и неспособный к лести. — Это всё, что нам дал анестезиолог. Так что ювелирная работа, и точка.

Семён сидел на краю стола, обхватив себя руками. Бледный не от страха, а скорее от запаха. Некроз кишечника — один из самых тяжёлых запахов в хирургии, тяжелее гангрены, тяжелее абсцесса, и молодой организм, ещё не привыкший к ассортименту человеческого разложения, реагировал честно и физиологично: бледностью, подташниванием и стеклянным взглядом.

— Семён, — позвал я. — Ты в порядке?

Он вздрогнул, выпрямился и попытался придать лицу рабочее выражение. Вышло неубедительно, но старание заслуживало уважения.

— Да, Илья Григорьевич. Всё нормально. Просто…

— Привыкнешь, — сказал Тарасов с мрачным весельем. — К третьей некрэктомии перестанешь замечать. К пятой начнёшь различать оттенки. К десятой сможешь по запаху определить, сколько часов прошло с момента ишемии. Это, считай, суперспособность.

Семён посмотрел на него с выражением человека, не вполне уверенного, шутят с ним или нет. Тарасов ухмыльнулся криво, одним углом рта. Эта ухмылка была лучшим доказательством того, что команда работает: после тяжёлого стола люди, способные шутить, это люди, которым можно доверять.

Я закрыл глаза и попытался упорядочить мысли. Витёк стабилен — плюс. Данил стабилен. Мать невесты и женщина под наблюдением, без ухудшения — плюс. Четвёртый водитель транспортируется в ЦРБ — нейтрально. Группа в кафе без связи — минус. Диагноз отсутствует — это жирный минус.

Минусы перевешивали. Ощутимо.

Дверь ординаторской открылась.

Я поднял голову рывком, машинально, как поднимают голову хирурги на каждый звук в послеоперационном периоде: друг или враг? Новая беда или передышка?