— Александра Викторовна, — голос Ордынской прозвучал тихо, но в нём была та особая нотка, от которой Семёну стало не по себе. — Может, хватит?

Зиновьева осеклась. Что-то в тоне Ордынской заставило её захлопнуть рот и посмотреть на молодую целительницу с неожиданной настороженностью.

— Я просто констатирую факты, — буркнула она, отводя взгляд.

— Вы констатируете своё плохое настроение, — Ордынская поднялась с дивана, и её движения были плавными, почти кошачьими. — Вам скучно. Вы привыкли к другому ритму. Я понимаю. Но это не повод оскорблять людей, которые…

— Да господи боже мой! — Зиновьева всплеснула руками. — Да не оскорбляю я никого! Я просто говорю, что если ничего не случится в ближайший час, я умру со скуки! Буквально умру! Лягу вот тут, на этот ваш дурацкий диван, и испущу дух от тоски и безделья!

Тарасов хмыкнул.

— Ну, хоть какой-то пациент будет.

И в этот момент над дверью ординаторской взвыла сирена.

Красный маячок замигал, заливая комнату тревожным светом. Звук был пронзительным, режущим уши — тот самый звук, который вбивается в подкорку каждого медика и означает только одно: где-то умирает человек.

Все замерли.

— Накаркала, — Коровин поднялся с дивана с неожиданной для его возраста быстротой. — Ну что, довольна, ведьма городская?

Зиновьева побледнела, но ничего не ответила.

На табло над дверью высветился номер: «Палата № 1. Загорская И. В.»

Инга. Скрипачка.

Семён вскочил так резко, что опрокинул свою чашку. Кофе растёкся по столу, но ему было плевать.

— Бегом! — крикнул Тарасов и первым вылетел в коридор.

Они неслись по коридору Диагностического центра и Семён краем глаза видел, как бледнеет лицо Ордынской. Она бежала рядом с ним, и её дыхание становилось всё более рваным, а в глазах появлялся тот самый страх, который он видел на операции.

Они ворвались в палату почти одновременно.

Медсестра — молоденькая девчонка, которую Семён видел раньше на посту — стояла у кровати с выражением абсолютной паники на лице. Её руки тряслись, в одной был зажат шприц, которым она явно не знала, что делать.

— Я не понимаю! — выкрикнула она, увидев вбежавших врачей. — Она была в порядке! Я зашла проверить, а она…

А она билась в конвульсиях.

Инга Загорская лежала на кровати, и её тело содрогалось от мышечных спазмов. Не судороги в привычном понимании — что-то другое. Мышцы сокращались сами по себе, хаотично, без ритма, словно под кожей бежали электрические разряды. Фасцикуляции — это слово всплыло в голове Семёна автоматически, выученное на занятиях по неврологии.

Изо рта Инги шла пена — не обильная, но заметная. Белая, с розоватым оттенком. Гиперсаливация. Её глаза были открыты, и это было страшнее всего — она была в сознании. Смотрела на них, пыталась что-то сказать, но из горла вырывались только хрипы.

Зрачки. Семён наклонился ближе и почувствовал, как холодеет внутри. Зрачки Инги были сужены в точки. Миоз. Булавочные головки вместо нормальных зрачков.

Монитор над кроватью орал, выдавая хаотичную картину: брадикардия, сердце замедляется до сорока ударов, потом резкий скачок — тахикардия, сто двадцать, сто сорок, снова падение…

— Рецидив⁈ — Тарасов уже был у кровати, его руки двигались быстро, проверяя пульс, оттягивая веко. — Мы что-то оставили внутри⁈ Часть опухоли⁈

— Не может быть! — Зиновьева встала с другой стороны, и в её голосе не осталось ни следа от недавнего высокомерия. Чистый профессионализм, холодный и острый. — Я сама ассистировала, мы всё вычистили! Разумовский проверял трижды! Это что-то другое!

Семён бросился к Инге, схватил её за плечи, пытаясь удержать, чтобы она не повредила прооперированную руку. Мышцы под его ладонями дёргались и перекатывались, как живые змеи под кожей.

— Инга! — он наклонился к её лицу. — Инга, вы меня слышите⁈

Её губы шевельнулись. Сквозь пену и хрипы прорвалось что-то похожее на слова:

— Н-не… могу… остановить…

— Диазепам! — скомандовал Тарасов медсестре. — Десять миллиграмм, внутривенно, быстро!

Девчонка метнулась к шкафу с препаратами, чуть не споткнувшись о собственные ноги.

— Это не эпилепсия, — Зиновьева нахмурилась, глядя на монитор. — Посмотри на картину. Фасцикуляции, миоз, гиперсаливация, брадикардия… Это больше похоже на…

Она осеклась.

— На что? — Тарасов посмотрел на неё. — Договаривай!

— На холинергический криз. Отравление ингибиторами холинэстеразы. Но откуда⁈ Она лежит в палате, под наблюдением!

Медсестра вколола диазепам. Все замерли, глядя на монитор.

Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Мышечные спазмы чуть ослабли, но не прекратились. Сердечный ритм продолжал скакать, как сумасшедший.

— Не работает, — Коровин стоял у двери, и его лицо было мрачным. — Точнее, работает, но не так, как должно. Это не судороги. Это что-то с нервами.

Ордынская замерла у стены, прижав руки к груди. Семён видел, как она смотрит на бьющуюся в конвульсиях Ингу, и понимал, о чём она думает.

Она могла бы помочь. Могла бы взять контроль над этими мышцами, остановить спазмы, успокоить сердце. Но после вчерашнего…

— Елена, — Семён поймал её взгляд. — Не надо. Мы справимся.

Она судорожно кивнула, но не отвела глаз от пациентки.

— Атропин! — Зиновьева выхватила шприц у медсестры. — Если это холинергический криз, нужен антидот! Два миллиграмма, сейчас!

Она ввела препарат. Снова ожидание.

На этот раз эффект был заметнее — сердечный ритм начал стабилизироваться, зрачки чуть расширились. Но мышечные подёргивания продолжались, и пена изо рта не исчезала.

— Работает, но не до конца, — Тарасов выругался сквозь зубы. — Что за чертовщина? Откуда у неё отравление⁈

Инга снова захрипела, и её тело выгнулось дугой. Монитор взвыл — сердце опять заходилось в тахикардии.

— Ещё атропин! — скомандовала Зиновьева. — И вызывайте Разумовского!

— Позволь мне кое-что прояснить, — начал Серебряный тем своим особым тоном, который я уже успел возненавидеть за последние полчаса. Тон человека, объясняющего очевидные вещи умственно отсталому ребёнку. — Архивариус уже пометил тебя. Через Орлова. Через твою невесту. Он знает, где ты живёшь, где работаешь, что ешь на завтрак и с какой ноги встаёшь по утрам. Прятаться — бессмысленно. Строить крепость — глупо. Он уже внутри твоей жизни, Илья, и вопрос только в том, как ты собираешься с этим жить дальше.

Замечательно. Просто замечательно. Утро началось с проблем Семёна, продолжилось визитом столичных менталистов, а теперь выясняется, что какой-то психопат-кукловод уже влез в мою личную жизнь и расставил там свои ловушки. День определённо удался.

— И что ты предлагаешь? — спросил я, хотя уже примерно представлял ответ. И он мне заранее не нравился.

— Стать наживкой.

Ну конечно. Что ещё мог предложить менталист, кроме как подставить кого-то другого под удар?

— Выманить его, — продолжил Серебряный, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном, вроде покупки хлеба или записи к стоматологу. — Заставить сделать следующий ход. Сейчас инициатива у него, и это плохо. Нам нужно её перехватить. А для этого ты должен стать приманкой, на которую он клюнет.

— Отличный план, — я не смог удержаться от сарказма, хотя понимал, что это, вероятно, не самая умная тактика в разговоре с главой столичных менталистов. — Подставить голову и ждать, пока её отрубят. Гениально. Нобелевская премия по стратегии, не иначе.

Серебряный даже не моргнул. То ли у него было отличное чувство юмора, то ли вообще никакого — с менталистами никогда не поймёшь.

— У тебя есть идеи лучше?

Нет. У меня не было идей лучше, и мы оба это прекрасно знали. Что, впрочем, не делало его план менее идиотским.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове был задумчивым, — а ведь он прав, зараза ледяная. Ты уже в игре, хочешь ты того или нет. Вопрос только в том, будешь ты играть или позволишь играть тобой. Хотя лично я предпочёл бы третий вариант — свалить куда-нибудь на необитаемый остров и переждать, пока эти психи друг друга поубивают.