— Заманчиво. Но вряд ли Вероника оценит идею бросить её отца и сбежать в Сибирь.

— А кто говорит про Сибирь? Я думал про что-нибудь потеплее. Мальдивы, например. Там, говорят, отличная рыбалка и никаких менталистов.

— Тут скорее возникает другой вопрос, — вслух сказал я. — Зачем вообще я ему понадобился?

— Кто бы знал, — усмехнулся Серебряный. — Ты — талант, тебя многие заметили. Очень многие. В том числе и не нужные люди. Неудивительно что ты попал в чье-то поле зрение. А вот что им всем от тебя нужно — это вопрос открытый.

— Всем? — вскинул бровь я. Но Серебряный сделал такое непроницаемое выражение лица, что сразу стало понятно — он ничего не расскажет.

Шпак, который до этого момента изображал из себя предмет мебели, вдруг оживился. Оторвался от созерцания своего рукава и сделал несколько шагов в сторону двери палаты, за которой осталась Вероника со своим отцом-симулякром.

— Это всё тактика, Игнатий, — произнёс он тоном человека, которому надоело слушать болтовню дилетантов. — Красивые слова про наживку, инициативу, стратегические преимущества. А нам нужна наука. Конкретика. Данные, которые можно пощупать и разложить по полочкам.

Он повернулся к нам, и в его тёмных глазах появился тот особый блеск, который я видел у некоторых хирургов перед сложной операцией. Блеск предвкушения.

— Я тут подумал, пока вы философствовали… Этого «Петровича» надо забирать к нам. В столицу. У вас тут, в этой провинциальной богадельне, нет оборудования, чтобы вскрыть такую сложную ментальную структуру. Ни аппаратуры, ни специалистов, ни условий. А у нас — есть. Разберём его по винтикам, как часовой механизм. Поймём, как сшит конструкт, найдём слабые места, может, даже сумеем откатить изменения…

— Нет.

Моё слово прозвучало резче, чем я планировал. Как удар молотка по наковальне. Шпак осёкся на полуслове и посмотрел на меня с выражением лёгкого удивления — так смотрят на собачку, которая вдруг зарычала на хозяина.

— Прости, я не расслышал?

— Расслышал. Я сказал — нет. Даже не думай об этом.

— Послушай, Разумовский, — Шпак шагнул ко мне, и в его голосе появились снисходительные нотки. — Я понимаю, что ты тут местный герой, спаситель безнадёжных и всё такое прочее. Но это дело государственной важности. Архивариус — не твоя личная проблема, не твоя личная вендетта. Это угроза национальной безопасности, и решать её нужно соответствующими методами…

— Это отец моей невесты.

Я шагнул ему навстречу, и что-то в моём лице, видимо, заставило его притормозить. Хорошо. Значит, ещё не совсем разучился выглядеть угрожающе.

— Не лабораторная крыса. Не образец для ваших исследований. Не препарат в банке. Человек. Живой человек, у которого есть дочь, которая его любит. И он останется здесь. Я переведу его в изолятор Диагностического центра, под моё наблюдение. Точка.

Шпак открыл рот, явно собираясь возразить что-то про государственные интересы, необходимость жертв и прочую чушь, которой менталисты оправдывают свои методы.

— Это не обсуждается, Леонид, — я не дал ему такой возможности. — Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Ни под каким соусом. Даже если сам Император лично прикажет — я скажу «нет», и мы оба знаем, что он меня послушает.

Повисла пауза. Тяжёлая, густая, как кисель. Я видел, как Шпак борется с желанием сказать что-то резкое, и как профессионализм — или, может быть, инстинкт самосохранения — берёт верх над уязвлённым самолюбием.

— Ладно, — выдавил он наконец. — Пусть будет по-твоему. Пока.

— Двуногий, — голос Фырка был настороженным, — мне очень не нравится это «пока». От него воняет неприятностями, как от тухлой рыбы. Этот тип что-то задумал, помяни моё слово.

— Мне тоже не нравится. Но сейчас не время для…

Телефон в кармане халата завибрировал. Резко, требовательно, настойчиво — экстренный вызов, не обычное сообщение и не напоминание о чьём-то дне рождения.

Я вытащил его и посмотрел на экран.

«Код Синий. Диагностический центр. Палата № 1. Загорская И. В.»

Код Синий. Два слова, от которых у любого врача начинает быстрее биться сердце. Остановка сердца или дыхания. Реанимация. Смерть, которая стучится в дверь и ждёт, когда ей откроют.

Инга. Скрипачка. Та самая девушка, которой мы вчера спасли руку и карьеру.

— Что? — Серебряный заметил моё изменившееся выражение. У менталистов, надо отдать им должное, отличная наблюдательность. Профессиональная деформация, наверное.

— Экстренный вызов. Моя пациентка, та, которую мы оперировали вчера.

Я развернулся к Шпаку и ткнул пальцем ему в грудь. Жест невежливый, почти оскорбительный, но мне было абсолютно плевать на этикет и дипломатию.

— Не сметь забирать Орлова. Слышишь меня? Если я вернусь, и его здесь не будет — я вас из-под земли достану. Обоих. Со всеми вашими корочками, связями и ментальными штучками. Ты меня понял?

Шпак хотел что-то ответить — наверняка что-то язвительное и остроумное — но я уже бежал по коридору, и его слова растворились в стуке моих ботинок по кафельному полу.

Переход между старым корпусом и новым Диагностическим центром казался бесконечным. Километры коридоров, лестницы, повороты, ещё коридоры… В экстренной ситуации каждая секунда на счету, а тут приходится бежать марафонскую дистанцию, чтобы добраться от одного корпуса до другого.

Стук моих ботинок эхом отдавался от стен, дыхание становилось всё более рваным, а мысли неслись быстрее, чем ноги.

Рецидив? Неужели мы ошиблись? Опухоль осталась?

Нет, невозможно. Я проверял. Сонаром. Дважды. Трижды. После операции лично убедился, что всё чисто. Никаких остаточных образований, никаких подозрительных теней, никаких…

— Двуногий! — Фырк нёсся рядом со мной, его синяя шерсть стояла дыбом, как у кота, которого напугали пылесосом. — Не может быть! Мы всё вычистили! Я сам проверял после операции, там было чисто, как… как… ну, я не знаю, как в операционной после генеральной уборки! Как в новой кастрюле! Как в…

— Я понял, Фырк. Там чисто.

— Тогда что⁈ Что могло пойти не так⁈ Может, это вообще не связано с операцией? Может, она чем-то упала? Или аллергия? Или… я не знаю… метеорит на неё упал⁈

— Метеорит в реанимации. Очень научная версия.

— Ну а что ты хочешь от бурундука? Я в науке не силён, моя специализация — сарказм и моральная поддержка!

Двери Диагностического центра распахнулись передо мной, и я влетел внутрь, едва не сбив с ног какую-то медсестру, которая несла стопку чистого белья. Девушка ойкнула, простыни разлетелись по полу, но мне было не до извинений.

— Простите! — крикнул я на бегу. — Потом!

Коридор, поворот, ещё поворот. Новое здание, я ещё не успел выучить все маршруты на автопилоте, приходилось думать, вспоминать, соображать на ходу…

Палата номер один. Дверь распахнута настежь. Изнутри — крики, писк мониторов, топот ног. Звуковая дорожка экстренной ситуации, которую я слышал сотни раз и которая каждый раз заставляла сердце биться чаще.

Я ворвался внутрь.

И замер на пороге, пытаясь осмыслить картину, представшую моим глазам.

Инга лежала на кровати, и её тело содрогалось от мышечных спазмов. Но это были не судороги в привычном понимании — что-то другое, что-то более… механическое, что ли.

Мышцы сокращались хаотично, без ритма и смысла, словно кто-то пропускал через них электрический ток. Фасцикуляции. Изо рта шла пена — белая, с розоватым оттенком от крови. Гиперсаливация. Слюнные железы работали на полную мощность, заливая всё вокруг.

Глаза были открыты — и это было страшнее всего. Она была в сознании. Смотрела на столпившихся вокруг врачей, пыталась что-то сказать, но из горла вырывались только хрипы и бульканье.

И зрачки. Сужены в точки. Две булавочные головки вместо нормальных человеческих зрачков. Миоз в терминальной стадии.

Тарасов и Семён держали её за плечи, не давая упасть с кровати и повредить прооперированную руку. Зиновьева стояла со шприцем наготове, её лицо было сосредоточенным и бледным, как у студентки на экзамене. Коровин маячил у двери, бормоча что-то себе под нос. А Ордынская…