Приоритеты. Медицина катастроф — это всегда приоритеты. Краш-синдром у зажатых убьёт их после освобождения, если не подготовить. Пневмоторакс убивает прямо сейчас.

Я побежал.

Двадцать метров по битому стеклу и мокрому асфальту. Каждый шаг отдавался в коленях тупой болью усталости. Тело кричало — не словами, а языком лактата в мышцах и тремора в пальцах, — что резервы кончились, что я работаю на пустом баке, что ещё немного и упаду сам.

Я послал это тело к чёрту. Привычный приём: загнать ощущения в дальний угол сознания, запереть на замок и выбросить ключ. Потом, когда всё кончится, оно предъявит счёт, и я заплачу. Но не сейчас.

Бабушка синела. Импровизированный дренаж — корпус гостиничной авторучки, торчавший из второго межреберья — забился. Я видел: на конце пластиковой трубки темнел сгусток свернувшейся крови, закупоривший просвет, как тромб закупоривает артерию. Воздух из плевральной полости перестал выходить, и давление снова росло, поджимая лёгкое и сдвигая средостение.

Чистить механически — долго, грязно и рискованно. Трубка пластиковая, тонкая, любое неосторожное движение выдернет дренаж целиком, и мы вернёмся к исходной точке.

У меня оставалась Искра. Не резерв — огрызок, крохотный остаток на самом дне, как последние капли крови в пакете для переливания. Но для одного микроскопического толчка этого хватит.

Я положил указательный палец на торец авторучки. Закрыл глаза. Сосредоточил то немногое, что осталось, в одной точке — на кончике пальца, в зоне контакта с пластиком — и послал импульс. Крохотный, прицельный телекинетический толчок, направленный внутрь трубки, по просвету, к сгустку.

Влажный хлюп. Сгусток вылетел из трубки, как пробка из бутылки, шлёпнулся на грудь бабушки и развалился бурой кляксой на тёмном пальто. И воздух пошёл — со свистом, с шипением, со знакомым звуком работающего дренажа.

Бабушка судорожно вдохнула. Грудная клетка расправилась, бронхи захрипели, и синева начала отступать от губ, уступая место бледности — живой, человеческой.

— Держи её, — сказал я Веронике. — Контролируй дренаж. Если забьётся снова — зови, но не дёргай трубку. Ясно?

Вероника кивнула. Глаза её были красными от ветра и усталости, но руки — неподвижными. Фельдшер скорой помощи, работающий на автопилоте, когда мозг уже отключился, а руки продолжают спасать.

Рокот возник на грани слышимости — низкий, тяжёлый, отличающийся от гула генераторов и сирен, как басовая нота отличается от белого шума. Он нарастал, и вместе с ним нарастала вибрация — в асфальте под ногами, в воздухе, в грудной клетке.

Я поднял голову.

Из-за серых, рваных облаков, снижаясь по крутой глиссаде, выходил вертолёт. Жёлтый корпус с красным крестом на борту, четыре лопасти рубили мартовский воздух, и по мере снижения винт поднял с земли всё, что могло лететь: снег, грязь, мелкие камни, обрывки пластика, — закрутил это вихрем, и людям пришлось прикрывать лица руками и отворачиваться.

Машина села прямо на очищенный участок трассы, метрах в пятидесяти от перевёрнутой фуры. Лопасти замедлились, но не остановились, и тугой поток воздуха бил по спинам, как ладонь. Боковая дверь отъехала, и из чрева вертолёта посыпалась бригада медицины катастроф: трое в красных комбинезонах, с носилками-щитами и укладками. Быстро, молча, с отработанной экономией движений.

Старший бригады — женщина лет сорока, коротко стриженная, с лицом жёстким и собранным, как операционное поле перед разрезом — подбежала ко мне.

— Кто старший? — крикнула она, перекрывая рокот лопастей.

— Я. Мастер-целитель Разумовский. Муром. Триаж проведён, сортировка завершена.

Она кивнула. Профессионал узнаёт профессионала по первой фразе, как музыкант узнаёт коллегу по первому такту.

— Красная зона, — начал я, и говорил так, как диктуют сортировочные карты: кратко, точно, без эмоций. — Двое для вертолёта. Первая — пожилая женщина, легковушка у столба, закрытая травма грудной клетки, оскольчатый перелом четвёртого-пятого рёбер справа, напряжённый пневмоторакс, экстренная декомпрессия проведена, дренаж импровизированный, требует замены на штатный. Гемодинамика нестабильная.

— Вторая?

— Водитель фуры. Кабина, висит на ремнях. Травматических повреждений минимум, но отравлен нейротоксином неизвестной этиологии. Мидриаз, миоклонические судороги, розовая пена, мраморность кожи. Централизация кровообращения. Ему нужна токсикологическая реанимация, здесь я ничего не могу.

Старший бригады коротко скомандовала своим, и красные комбинезоны разделились: двое — к легковушке за бабушкой, один — к фуре, где спасатели МЧС уже срезали ремни безопасности, готовясь извлечь водителя.

Я стоял посреди этого управляемого хаоса и координировал потоки, как дирижёр координирует оркестр — взглядами, жестами, короткими фразами. Бабушку уложили на щит, зафиксировали, понесли к вертолёту. Водителя фуры вытащили из кабины — обмякшее, дрожащее тело, покрытое пеной и сажей, — уложили на вторые носилки, пристегнули и тоже понесли. Лопасти раскрутились, вихрь ударил по спинам, и жёлтый борт с красным крестом оторвался от асфальта, качнулся, набрал высоту и ушёл в серое небо, унося двоих самых тяжёлых туда, где им ещё могли помочь.

Рокот стихал, растворяясь в тумане.

Сквозь шум ко мне прорвался капитан ДПС. Он бежал от своей машины, придерживая фуражку рукой, и лицо его было мокрым — от пота или от тающего снега, летевшего из-под вертолётных лопастей.

— Мастер Разумовский! — крикнул он, тяжело дыша.

— Троих взяли! — доложил полицейский.

Я не отрывался от контроля: рядом фельдшеры из петушкинской бригады грузили в реанимобиль стабилизированных пациентов из кафе, которых Вероника привела от кафе по тропинке через обочину.

— Где? — бросил я капитану, не оборачиваясь.

— Две фуры тормознули посты на подъезде к Владимиру! — Капитан говорил быстро, глотая окончания, как человек, привыкший докладывать по рации. — Водилы в отрубе, бились мордой о руль, машины чудом в отбойник ушли, встречку не задели! Третья улетела в кювет под Лакинском, перевернулась, но полосу не перегородила! Водитель жив, скорая уже там!

Три из четырёх. Я прикрыл глаза на секунду. Три из четырёх — это хорошая статистика, когда речь идёт о двадцатитонных бомбах, управляемых людьми без сознания. Три из четырёх — это сотни человек на встречной полосе, которые доедут до дома.

— А четвёртая? — спросил я.

Капитан помрачнел. Лицо его, и без того не отличавшееся жизнерадостностью, приобрело оттенок хирургического свинца.

— Ищем, — сказал он. — По камерам пробиваем. Ушла в сторону области, связи с ней нет.

Четвёртая. Где-то на трассе, в тумане, в мартовской серости — двадцать тонн стали, и за рулём человек, в чьей крови работает яд. Может, он уже вырубился. Может, фура стоит в кювете, и водитель бьётся в судорогах, пристёгнутый ремнём. А может, она летит по встречке прямо сейчас, и кто-то — семья с детьми, автобус, «Газель» с фельдшерами — видит в тумане надвигающуюся стену синего тента и понимает, что свернуть некуда.

Я не мог на это повлиять. Не мог дотянуться, остановить, вылечить на расстоянии. Это было за пределами моих рук, моего Сонара, моей Искры — за пределами всего, чем я располагал. И осознание собственного бессилия ударило больнее, чем любой из ударов за сегодняшний день.

— Ищите, — сказал я капитану. — Быстрее.

Он кивнул и побежал обратно к машине, снова прижимая рацию к уху.

Я повернулся к каретам скорой помощи. Задние двери реанимобиля из Петушков были открыты, и внутри фельдшеры подключали капельницы пациентам из кафе. Покровская «Газель» стояла рядом — в ней уже лежали двое из микроавтобуса: студенты, которых спасатели извлекли первыми, пока болгарки резали крышу над зажатыми.