Василий Иосифович поднялся, подошел к карте.

— В составе ОКС на данный момент действуют три авиадивизии, — начал он. — Две истребительные и одна штурмовая. В наличии двести сорок самолетов, из них восемьдесят процентов — в состоянии полной боеготовности. Остальные требуют ремонта. Основные проблемы — нехватка запасных частей и низкая квалификация технического персонала.

— Что с Пенемюнде? — спросил я. — Как вы планируете обеспечить его воздушное прикрытие?

— Я подготовил план усиления, — сказал он, открывая папку. — Предлагаю перебросить на аэродром рядом с объектом дополнительный истребительный полк. Усилить патрулирование. Организовать дежурство двух звеньев в постоянной готовности.

— Сроки?

— Неделя, товарищ маршал.

Я посмотрел на него.

— Неделя — это долго. Нужно через три дня.

Василий Иосифович замялся.

— Товарищ маршал, для переброски полка нужно время, чтобы подготовить технику, заправить, перегнать.

— Значит, готовьте быстрее, — сказал я. — Вы — командующий ВВС Оккупационных сил РККА в Германии. Это ваша задача.

— Есть, товарищ командующий! — отчеканил он и сел на место.

Я видел, как его лицо слегка покраснело, не привык, видать, чтобы его отчитывали. Не удивлен, прекрасно понимаю, как его прежние начальники не рисковали возражать сыну вождя, предпочитая закрывать глаза, нежели нарываться на неприятности.

— Следующий вопрос, обеспечение секретности, — сказал я, переводя взгляд на Грибника.

Совещание продолжалось еще час. Мы обсудили режим секретности, снабжение, взаимодействие с польскими и чехословацкими частями, планы совместных учений. Сталин-сын слушал, не задавая вопросов, иногда делая пометки в блокноте.

Когда совещание закончилось, я подошел к нему.

— Товарищ полковник, — сказал я, — я жду ваш план через три дня. Если у вас будут вопросы и трудности — обращайтесь.

— Есть, товарищ маршал, — ответил он.

Я кивнул и вышел. В коридоре меня догнал старший майор госбезопасности.

— Товарищ маршал, как вам новый начальник ВВС?

— Молод, конечно, но ведь Копец тоже молод, а проявил себя прекрасным командиром, — ответил я. — Будем работать. Посмотрим, на что он способен… А вы почему спрашиваете, товарищ Грибник?

— Видите ли, Георгий Константинович, по линии нашего управления получен секретный циркуляр.

Я посмотрел на Грибника. У того был такой вид, будто он готовился сообщить нечто важное, но при этом не хотел, чтобы его слова услышали лишние уши. Мы отошли к приоткрытому окну, откуда доносился уличный шум, заглушавший слова.

— Какой еще циркуляр, товарищ старший майор госбезопасности? — спросил я.

— Секретный, — повторил он, понижая голос. — Поступил сегодня утром из Москвы. На имя начальника особого оперативного отдела ОКС. Касается он… — он запнулся, — полковника Сталина.

Я кивнул, но не сказал ни слова, ожидая продолжения.

— Циркуляр предписывает установить за Василием Иосифовичем негласное наблюдение, — продолжал начальник ООО. — С докладами в Москву раз в неделю. Лично товарищу Берии.

— Зачем? — спросил я.

— В циркуляре сказано, что это меры предосторожности, чтобы избежать возможных провокаций, но, думаю, причина иная.

— Какая же?

Начальник ООО помедлил, потом заговорил, видимо, взвешивая каждое слово:

— Наверху не очень уверены в полковнике Сталине, или по крайней мере, в его способности справиться с должностью. Не исключено, что это отцовская проверка сына на прочность… Как бы то ни было, я должен выполнить приказ. Я только хотел спросить вас, как быть с ним лично.

— Что значит — как быть?

— Мы можем вести за ним наблюдение открыто, или — негласно. В зависимости от того, как вы решите.

Грибник не договаривал. Да и не мог он этого произнести вслух. Конечно, если Сталин-сын узнает о слежке, то может воспринять ее как признак недоверия, а то и как грязную провокацию. А если не установить слежку, это будет нарушением приказа Верховного.

— Наблюдение ведите скрытно, — сказал я. — Никто не должен знать. Ни он, ни его окружение. Если он узнает, это может навредить его службе. А нам нужен хороший командующий, а не подозревающих всех и вся человек.

— Вас понял, товарищ маршал.

— И еще, — добавил я. — Доклады сначала направляйте мне. Я хочу знать, что с ним происходит. А уже потом в Москву.

Цюрих. 18 февраля 1942 года.

Поезд прибыл в Цюрих ровно в одиннадцать тридцать. Штольц вышел из вагона, поднял воротник пальто и направился к выходу. Вокзал был большим, светлым, с высокими арками, под которыми сновало множество людей. Никто не обратил на него внимания.

Он нашел кафе на Банхофштрассе — небольшое, уютное, обшитое дубовыми панелями, пропитанное запахом свежего кофе. За столиком у окна сидел человек в сером пальто, возрастом около пятидесяти лет, с газетой в руках. Обер-лейтенант подошел, сел напротив.

Человек посмотрел на него поверх газетного листа, пробормотал:

— Погода в Цюрихе сегодня хорошая.

— Да, но в Берлине идет дождь, — откликнулся оперативник.

И выложил на столешницу конверт. Незнакомец накрыл его газетой, а потом сунул вместе с нею во внутренний карман пальто. Поднялся, украдкой оглядев зал. Штольц выжидательно наблюдал за ним.

— Вы свободны, — сказал тот и покинул кафе.

Оперативник посидел еще немного, после чего тоже поднялся и вышел. Оказавшись на улице он прошел до угла и остановился, закуривая. Он чувствовал, что его не пасут, но полной уверенности в этом не было.

Оглянувшись, обер-лейтенант, как и было условленно с Вебером, зашел в аптеку, купил пару пузырьков аспирина, потом еще раз посмотрел на улицу через стеклянную витрину, не покидая аптеки.

После чего направился к вокзалу, чтобы купить билет на обратный поезд. Обратный путь тоже прошел без происшествий. На границе Штольц снова показал удостоверение KfA, и его пропустили без лишних вопросов. В Мюнхен он вернулся к вечеру следующего дня.

Напарник встретил его на той же конспиративной квартире.

— Из Цюриха позвонили и сказали, что ты купил пару пузырьков, — сказал он. — Выходит, конверт принят.

— Да, все прошло гладко, — ответил Штольц. — Человек в кафе взял конверт и сказал, что я свободен.

— И более ничего? — спросил Вебер.

— Более ничего.

— «Хвоста» не заметил?

— Не заметил.

Штольц устало опустился на стул. В Цюрихе он «хвоста» не заметил, но не факт, что его не было. Если Крюгер его все еще проверяет, то должен был установить слежку не только здесь, в Мюнхене, но и в поезде и на улицах Цюриха, и не такого глупого, как тот пацан.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет Василия Сталина. 19 февраля 1942 года.

Кабинет был небольшим, но светлым — высокое окно выходило во внутренний двор, где уже разворачивались весенние работы. На столе лежали карты, планшеты, стопка нераспечатанных пакетов.

Василий Сталин стоял у окна, глядя на то, как красноармейцы перекапывают сугробы. В руке полковник держал стакан с уже остывшим чаем, думая о том, что совершенно не готов к новому назначению.

Не готов чисто психологически. Не потому, что не умел командовать и не потому, что не хотел. Просто не знал, как ему вести себя здесь, в Берлине, где будут следить за каждый его шагом, а любое неосторожное слово будет передано в Москву.

Слухи о том, что по приказу Берии, за ним установили наблюдение, дошли до него еще в Москве. Вот только сын вождя не понимал, чем это вызвано. Неужели отец на него сердит, но не считает нужным сказать об этом прямо?

Василий попытался вспомнить о том, что предшествовало этому назначению. Ну да, он влипал в разные истории. Ну а что тут такого?.. Не урод, не трус, форму свою и звание носит по праву… Да, отец все чаще ставит ему в пример Артема и Яшу, ну так все люди разные…