Она схватила ампулу и начала набирать шприц.

— Стой! — рявкнул Тарасов. Он уже был у кровати, склонившись над пациенткой. — Это не аллергия! Смотри на шею!

Он ткнул пальцем в яремные вены. Они были набухшими, вздувшимися под кожей как синие верёвки.

— Видишь? Вены переполнены! При отёке Квинке такого не бывает! Это тромбоэмболия! Тромб в лёгочной артерии! Она синеет сверху вниз, это центральное нарушение кровообращения!

— Откуда тромб⁈ — Зиновьева остановилась с наполненным шприцем в руке. — Она молодая, здоровая, никаких факторов риска!

— Откуда я знаю⁈ Но посмотри на цианоз! Это классика ТЭЛА!

— Классика ТЭЛА — это одышка и боль в груди, а не пятна на коже!

— А ты много видела ТЭЛА у молодых пациентов⁈

Они спорили, а Инга умирала.

Каждая секунда была на счету. Каждая секунда отнимала у неё кислород, который не поступал в кровь, приближая её к той черте, из-за которой нет возврата.

Я оттолкнул их обоих и склонился над пациенткой.

Сонар.

Мир изменился.

Первым делом я проверил дыхательные пути.

Свободны. Гортань открыта, трахея проходима, никакого отёка, никакого сужения. Воздух мог проходить внутрь без препятствий.

Но он не проходил.

Сосуды. Лёгочная артерия, её ветви, мелкие артериолы.

Чисто. Никаких тромбов, никаких эмболов. Кровь текла свободно, хотя и несла слишком мало кислорода.

Тогда почему она не дышит?

Я опустил взгляд ниже. Грудная клетка. Рёбра. Межрёберные мышцы. Лёгкие. И…

Диафрагма.

Вот оно.

Диафрагма, главная дыхательная мышца, была парализована. Она застыла в неестественном положении, скованная чудовищным спазмом. Не расслабленная, как при параличе нерва. Напряжённая, сведённая судорогой, твёрдая как доска.

Нервы, идущие к ней, полыхали. Диафрагмальный нерв с обеих сторон, оба, светились так ярко. Они были перевозбуждены, как оголённые провода под током. Импульсы сыпались по ним непрерывным потоком, заставляя мышцу сокращаться и сокращаться, без малейшего расслабления.

Тот же самый нервный шторм, что вывихнул ей пальцы, теперь душил её изнутри.

А пятна на коже… я присмотрелся внимательнее. Это был сосудистый спазм. Мелкие артерии под кожей сжимались и расслаблялись хаотично, в случайном порядке. Где-то кровь застаивалась, создавая багровые пятна. Где-то, наоборот, отливала, оставляя бледные участки. Проекция нервной бури, бушевавшей внутри организма.

— Двуногий! — голос Фырка звенел от напряжения. Он сидел на спинке кровати, и его шерсть стояла дыбом. — Нервы! Весь грудной отдел! Такого разряда хватило бы, чтобы остановить сердце!

— Вижу.

Я выпрямился.

— Отставить адреналин!

Мой голос перекрыл хаос. Зиновьева замерла с занесённым шприцем.

— Это не аллергия! — продолжал я. — И не тромб!

— Тогда что⁈ — Тарасов смотрел на меня с требованием ответа.

— Паралич диафрагмы! Спазм дыхательной мускулатуры! Она не может вдохнуть, потому что диафрагма не работает! Сведена судорогой!

— Судорога диафрагмы? — Зиновьева нахмурилась. — Но такого не бывает…

— Сегодня бывает! Нужна интубация, немедленно! Мы должны дышать за неё, пока спазм не пройдёт!

Я повернулся к Тарасову.

— Ларингоскоп! Живо!

Тарасов не стал спорить. Он рванул к шкафу с реанимационным оборудованием, выхватил набор для интубации.

Инга уже почти не двигалась. Её тело обмякло, руки бессильно упали на кровать. Губы стали синими, веки полуопущены. Она теряла сознание от гипоксии.

— Держите её! — я схватил ларингоскоп. — Семён, голову! Запрокинь и зафиксируй!

Семён бросился к изголовью кровати. Его руки нырнули под затылок Инги, осторожно запрокинули голову, выравнивая дыхательные пути.

— Готово!

Я раскрыл рот пациентки. Ввёл клинок ларингоскопа, отодвигая язык в сторону. Голосовая щель открылась передо мной, узкая и неподвижная.

— Трубка!

Тарасов вложил интубационную трубку мне в руку.

Я провёл трубку между голосовыми связками. Плавно, без усилия, с первой попытки. Протолкнул на нужную глубину. Раздул манжету, фиксируя трубку в трахее.

— Мешок Амбу!

Зиновьева подключила мешок к трубке и начала ритмично сжимать.

Раз, два, три. Раз, два, три.

Грудная клетка Инги поднялась. Не от её собственных усилий, от воздуха, который мы вдували в её лёгкие. Опустилась. Снова поднялась.

Цвет лица начал меняться. Медленно, очень медленно. Синева отступала, уступая место бледности. Губы из фиолетовых стали серыми, потом розоватыми.

— Сатурация растёт, — доложил Семён, глядя на монитор. — Шестьдесят восемь… семьдесят два… семьдесят восемь…

Низко. Критически низко. Но растёт.

— Восемьдесят пять… девяносто… девяносто два…

Инга была жива.

Пока жива.

Её глаза приоткрылись. Мутные, непонимающие, но живые. Она попыталась что-то сказать, но трубка в горле не позволяла.

— Тихо, — я положил руку ей на плечо. — Не двигайтесь. Мы дышим за вас. Всё будет хорошо.

Я отступил от кровати и посмотрел на багровые пятна, которые медленно бледнели на её коже. На трубку, торчащую изо рта. На ритмично работающий мешок Амбу в руках Зиновьевой.

— Это не дистония, — сказал я тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. — И не отравление. Это что-то другое. Что-то, что бьёт по нервной системе волнами. Сначала рука. Теперь диафрагма. Симптомы мигрируют. Усиливаются.

— Что будет дальше? — спросил Семён. Его голос дрожал.

Я не ответил.

Но все думали об одном и том же.

Рука. Диафрагма. Что следующее?

Сердце?

Если следующий приступ ударит по сердцу, мы можем не успеть.

Палата интенсивной терапии погрузилась в странную, звенящую тишину.

Семён Величко стоял у изголовья кровати и смотрел на экран монитора, не в силах оторвать взгляд от бегущих по нему кривых. Зелёная линия сердечного ритма прыгала ровными зубцами. Жёлтая волна дыхания поднималась и опускалась с механической точностью аппарата ИВЛ. Цифры сатурации застыли на девяноста шести процентах.

Инга была жива. Стабильна. Но это была стабильность машины, а не человека.

Она лежала неподвижно, как восковая кукла. Трубка торчала изо рта, фиксированная пластырем к щекам. Глаза закрыты, лицо расслаблено. Седативные препараты погрузили её в искусственный сон, избавив от ужаса осознания того, что она не может дышать сама.

Аппарат ИВЛ шипел и щёлкал, вдувая воздух в её лёгкие. Ритмично, монотонно, безжалостно. Этот звук заполнял палату, отражаясь от стен, проникая в каждый угол. Шшш-клац. Шшш-клац. Шшш-клац. Как метроном, отсчитывающий секунды чужой жизни.

Пахло антисептиком и страхом. Семён покосился на коллег.

Команда стояла вокруг кровати, и от недавнего боевого единства не осталось и следа. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и горечь осознания. Они чуть не убили пациентку.

Александра Зиновьева нервно стягивала латексные перчатки. Её пальцы дрожали так сильно, что она никак не могла справиться с простейшей задачей. Один палец вывернулся, застрял, она дёрнула сильнее, и перчатка порвалась с противным треском. Зиновьева выругалась сквозь зубы, скомкала обрывки и швырнула в урну.

Она пыталась сохранить лицо. Пыталась выглядеть профессионалом, который просто столкнулся с нетипичным случаем. Но получалось плохо. Её безупречная причёска растрепалась, на щеках проступили красные пятна, а в глазах плескалось что-то похожее на панику.

Глеб Тарасов стоял у окна, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Его лицо было мрачным, как грозовая туча. Желваки ходили под кожей, губы сжаты в тонкую линию. Он злился.

Коровин сидел в углу на стуле, который притащил откуда-то из коридора. Старик выглядел уставшим, но спокойным. Он видел много всего за свою долгую жизнь в медицине. Видел и победы, и поражения, и чудеса, и трагедии. Эта ночь была просто ещё одной страницей в его бесконечной истории.