— Именно. Ты сам видел. Дыра, которую оставил паразит, затянулась. Полностью. Как будто её никогда не было.

Фырк почесал ухо задней лапкой.

— И что это значит?

— Это значит, что кто-то или что-то вмешалось. Кто-то исцелил его так, как это невозможно сделать. И я хочу знать, кто. Потому что если это не чудо, а чьё-то воздействие, то у этого воздействия есть цена. И я хочу знать, какую цену заплатит Сергей Петрович. Или уже заплатил. Ну и не менее важно — КАК это сделано.

Я отложил первый дневник и взял второй.

— Снегирёв был гением. Он изучал границы возможного и невозможного всю свою жизнь. Если кто-то и сталкивался с подобным, то это он.

— И ты надеешься найти ответ в его пыльных записках?

— Надеюсь. Или хотя бы намёк на ответ.

Я листал страницу за страницей. Снегирёв писал о многом. О редких болезнях, которые современная медицина не признавала. О странных случаях исцеления, которые не укладывались в существующие теории. О границах человеческих возможностей, которые он пытался расширить.

И время от времени попадались фразы, которые заставляли меня замедлиться.

Но это были лишь намёки. Только намёки. Обрывки мыслей, записанные на полях. Ничего конкретного, ничего определённого.

— Нашёл что-нибудь? — Фырк подлетел ближе, заглядывая в дневник.

— Он что-то знал. — Я закрыл очередной том и потёр уставшие глаза. — Снегирёв явно сталкивался с чем-то подобным. Но он не написал об этом прямо. Или написал в другом месте. Или…

— Или что?

— Или сам не понял, с чем столкнулся.

Я посмотрел на полки, заставленные книгами и папками. Десятки, может быть сотни томов. Жизнь целого человека, спрессованная в бумагу и чернила.

Ответ был где-то здесь. Я чувствовал это. Снегирёв не мог не оставить подсказку.

Нужно только найти.

Когда я вернулся в Ситуационный центр, ничего не найдя у Снегирева, атмосфера там была тяжёлой.

Это чувствовалось сразу, с порога. Каждый сидел на своём месте и смотрел куда угодно, только не на соседа. Зиновьева изучала что-то на планшете с преувеличенным вниманием. Тарасов рассматривал потолок, как будто там было написано что-то интересное. Семён ковырял ногтем царапину на столе. Коровин дремал в углу, или делал вид, что дремлет. Ордынская сидела отдельно от всех, маленькая и несчастная.

Что-то произошло, пока меня не было. Что-то неприятное. Но сейчас разбираться с этим не было времени.

— Докладывайте, — сказал я, занимая своё место у интерактивной доски.

Зиновьева выпрямилась в кресле и положила планшет на стол. Её лицо было непроницаемым, как маска.

— ЭМГ чистая, — начала она деловым тоном. — Мы провели полное исследование с нагрузкой. Пациентка имитировала игровые движения на протяжении сорока минут. Никаких патологических паттернов. Мышцы реагируют нормально, проводимость в норме, латентность в пределах референсных значений. При максимальном произвольном сокращении амплитуда соответствует возрастной норме.

Она вывела на экран графики и таблицы.

— Я проверила все основные нервы верхней конечности. Срединный, локтевой, лучевой, мышечно-кожный. Везде норма. Никаких признаков демиелинизации, компрессии, туннельного синдрома.

— Понятно, — я кивнул. — Тарасов?

Он подался вперёд, опираясь локтями на стол.

— Кости — монолит. Денситометрия показала идеальную плотность костной ткани. Никакого остеопороза и остеомаляции. Кальций в норме, фосфор в норме, витамин D в норме. Структура кости без патологий.

— МРТ?

— Шейный и грудной отделы позвоночника без особенностей. Межпозвоночные диски в порядке, грыж нет, протрузий нет. Спинной мозг интактен, никаких признаков компрессии или демиелинизации. Позвоночные артерии проходимы.

Он пожал плечами.

— Если смотреть только на снимки, эта девушка здорова как лошадь.

— Семён?

Семён заглянул в свои записи.

— Токсикология чистая. Мы проверили всё, что можно проверить. Свинец, ртуть, кадмий, таллий, мышьяк — всё по нулям. Органические соединения тоже в норме. Никаких следов наркотиков, никаких необычных метаболитов.

— Анамнез?

— Ничего подозрительного. Она пользуется одной и той же канифолью уже три года, никаких изменений. Лак на скрипке оригинальный, двухсотлетний, явно не токсичный. Никаких новых продуктов в рационе, никаких новых лекарств, никаких необычных контактов.

Он закрыл блокнот.

— Если она чем-то и отравилась, мы это не нашли.

Я смотрел на экран, где светились результаты всех исследований.

Всё чисто. Всё в норме. По всем показателям, параметрам и критериям. Здоровая молодая девушка без единой патологии.

Которая ломает себе пальцы силой собственных мышц.

— Красивая теория развалилась, — констатировал Тарасов. — Ни дистонии, ни отравления, ни структурных изменений. Пациентка здорова. Официально.

— Но пальцы она себе вывихнула, — тихо сказал Семён. — Это же было. Мы все видели.

Тишина повисла над столом.

Зиновьева нахмурилась.

— Может, это всё-таки психосоматика? Конверсионное расстройство? Истерический спазм? В литературе описаны случаи, когда при конверсионных расстройствах…

— Истерический спазм не вывихивает суставы, — прервал я. — Конверсия даёт псевдопаралич, псевдослепоту, псевдосудороги. Но она не создаёт реальных повреждений. А у Инги реальный вывих. Был реальный.

— Тогда что это?

— Не знаю.

Я произнёс это спокойно, без смущения. Не знать — нормально. Главное, признавать это и продолжать искать.

— Мы что-то упускаем. Что-то базовое, очевидное. Что-то, что лежит на поверхности, а мы смотрим мимо.

— Например? — Тарасов скептически приподнял бровь.

— Если бы я знал, это не было бы упущением.

Коровин, до сих пор молчавший, прочистил горло.

— А может, это не в теле? — его хриплый голос прозвучал неожиданно громко в тишине. — Может, это в голове? Не в смысле «она притворяется», а в смысле… ну, там, в мозгах что-то?

— Мы делали неврологический осмотр…

— Осмотр осмотром, а мозги мозгами. Я не доктор, конечно, но… может, там какая-нибудь опухоль? Или что-то такое, что на обычных снимках не видно?

Я задумался. Старик был не так уж неправ. Мы проверили периферические нервы, но не центральную нервную систему. Не мозг.

— МРТ головного мозга не делали, — подтвердила Зиновьева, сверившись с планшетом. — Не было показаний.

— Теперь есть, — сказал я. — Добавляем в список. Завтра…

Сирена взвыла так внезапно, что все подскочили на месте.

Резкий, пронзительный звук. Красный свет замигал под потолком, отбрасывая тревожные блики на стены.

«Код синий! Палата номер один! Код синий! Палата номер один!»

Голос из динамиков был механическим, бесстрастным.

Палата номер один. Инга.

— За мной! — я сорвался с места. — Живо!

Мы влетели в палату через тридцать секунд.

Тридцать секунд бега по коридору, пока двери распахивались перед нами.

Этого едва хватило.

Инга металась на кровати, как рыба, выброшенная на берег. Её тело выгибалось дугой, руки хватались за горло, ноги бились о матрас. Рот был широко открыт, она пыталась вдохнуть, но вместо воздуха из горла вырывался только хрип. Сухой, надсадный, страшный.

Лицо стремительно синело. Губы из розовых стали голубыми, потом фиолетовыми. Глаза выкатились из орбит, в них плескался ужас задыхающегося существа.

Но это было не самое страшное.

На её шее, на левом плече, на верхней части груди прямо у нас на глазах проступали пятна. Багровые, яркие, пульсирующие. Они раползались по коже неровными кляксами, как чернила по мокрой бумаге. Форма у них была странная — ломаная, угловатая. Похожая на следы от ударов молнии или на ожоги крапивой.

Медсестра, дежурившая у кровати, стояла в стороне с белым как мел лицом и трясущимися руками. Она вызвала код, но явно не знала, что делать дальше.

— Анафилактический шок! — закричала Зиновьева, бросаясь к шкафу с медикаментами. — Отёк Квинке! К Адреналин, быстро! Внутримышечно, ноль три миллиграмма!