Фырк сидел на подоконнике внутри блока, столбиком, неподвижный до того, что его можно было принять за деталь интерьера. Он занял этот пост в восемь и с тех пор не издал ни звука.

— Перекличка, — сказал Шаповалов.

Сухой, рабочий голос ведущего хирурга наполнил операционную, и по этому голосу бригада подобралась.

— Оперирующий готов, — сказал я.

— Наркоз, оба контура заряжены, готов, — сказал Артём.

— Биокинез в готовности, — сказала Лена.

— Ассистенция, инструмент, растворы, готов, — сказал Семён.

— Кровь, четыре дозы в подогревателе, банк полный, счёт кровопотери веду с первого разреза, — сказала Зиновьева.

— Телеметрия, оба пациента на экранах, готов, — сказал Тарасов.

— Ведущий готов, — закрыл круг Шаповалов. — Анестезиолог, вводи.

Артём заработал за ширмой. Препараты пошли в вену один за другим, по его схеме, цифры на мониторе качнулись и легли в заданный коридор. Токолитический фон он поднял заранее, за полчаса, и теперь довёл до рабочего уровня.

— Наркоз материнского контура запущен, — доложил Артём, — давление сто восемнадцать на семьдесят четыре. Ритм плода сто тридцать восемь. Показатели стабильны. Стол ваш, Игорь Степанович.

Шаповалов посмотрел на настенные часы, потом на меня.

— Время девять двенадцать, — произнёс он. — Доступ по намеченному плану. С богом. Начинаем.

Сестра вложила скальпель в мою раскрытую ладонь.

Кожа Ники была тёплая под перчаткой, живая. Я на секунду приложил ладонь плашмя к её животу, поверх стерильного поля, там, где под всеми слоями лежал мой сын. Никто за столом не сказал ни слова.

Начало было объявлено, скальпель лежал в ладони, но тут я понял, что медлю.

Волнения не было. Голова работала ясно, весь план держался перед глазами, до последнего шва, но сдвинуться с места я не мог. Я опустил взгляд на свою правую руку.

Она дрожала. Мелко, у самого кончика лезвия, и я эту дрожь даже не ощущал. Просто увидел раньше, чем почувствовал.

В операционной стояла тишина, и все взгляды сейчас были на мне. Я знал это, не поднимая головы.

— Илья. Ты в порядке? — спросил Шаповалов.

В порядке я был. Снаружи.

А внутри только сейчас, у самой черты, доросло до конца то, что я месяц отгонял от себя цифрами и протоколами: если сегодня что-то пойдёт не так, я потеряю двух самых дорогих мне людей. Жену, которую я любил без меры.

И сына, чувств к которому я ещё не знал. Им неоткуда было взяться, мы с ним даже не встречались, — но знал другое: когда он родится, когда я впервые возьму его на руки, эти чувства придут все разом, и…

Шаповалов обошел угол стола и положил руку мне на плечо.

— Мы можем всё отменить, если ты не уверен, — сказал он тихо, для меня одного.

Слово «не уверен» я примерил к себе и отбросил. Права на него у меня не было: эту операцию, кроме меня, не проведёт никто. Если не я, они умрут оба. Значит, я.

Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох и выдохнул, медленно, на счёт, как Артём учит своих пациентов.

Когда я открыл глаза, лишнего в голове не осталось: стол, поле, линия первого разреза. Рука лежала на скальпеле неподвижно. Куда ушла дрожь, я не заметил, и искать не стал.

— Нет, — сказал я. — Работаем.

Доступ до матки занял одиннадцать минут.

Кожа, подкожная клетчатка, апоневроз, брюшина, послойно, с коагуляцией по ходу, без спешки и без потерянных секунд. Семён работал зеркально, крючки и осушение, мы с ним прошли этот путь столько раз, что слова требовались через одно действие.

— Кровопотеря тридцать миллилитров, — сказала Зиновьева от своего угла.

Счёт она открыла с первого разреза, как обещала. Пока эти цифры никого не трогали, тридцать миллилитров на лапаротомии, это сухо.

Мы развели края раны ретрактором. Большая плотная матка с рисунком поверхностных сосудов заняла операционное поле целиком, и под её стенкой, в нескольких сантиметрах от моих перчаток, лежал мой пациент. Ближе, чем когда-либо, и всё ещё за тремя слоями.

— Датчик, — сказал я.

Стерильный ультразвуковой датчик лёг в руку. Перед разрезом матки полагается картировать плаценту, разрез по плаценте, это массивное кровотечение в первую же минуту, гибель ребёнка и угроза матери, поэтому линию входа рисуют только по живой картинке. Я повёл датчиком по передней стенке, Семён развернул монитор ко мне.

И на первом же продольном сечении я увидел то, чего на вчерашних снимках не было.

Плацента лежала прямо под датчиком. Широким сплошным плащом, во всю переднюю поверхность, от дна до нижнего сегмента, и наш расчерченный, отрепетированный вход проходил ровно по её середине.

— Стоп, — сказал я. — Все смотрим на монитор.

Я провёл датчиком ещё раз, медленно, от края до края, и картина подтвердилась по всей ширине. Никто за столом не издал звука, но я почувствовал, как что-то изменилось.

— Плацента не сдвинулась, сдвинуться она не может. Развернулась матка. На снимках мы смотрели её в животе, в её естественном положении, плацентарный край проецировался сбоку, зона входа была свободна. Сейчас матка выведена в рану, легла с разворотом, и плащ плаценты оказался по всей передней поверхности. Плановый вход закрыт. Наглухо.

Секунды пошли, и я их не тратил. Геометрия доступа перестраивалась в голове, матку не повернуть обратно без риска отслойки, значит, вход переносится туда, где плаценты нет. Я повёл датчик ниже и вбок, по левой задне-боковой поверхности, ближе к нижнему сегменту. Чисто. Стенка свободна на протяжении семи сантиметров.

— Новый маршрут, — сказал я, — вход по левой задне-боковой стенке, ближе к нижнему сегменту, вот отсюда досюда, — датчик прошёл по границам. — Плаценты там нет, подтверждаю ультразвуком по всей длине. Цена вопроса, угол. Работать придётся снизу и сбоку, в развёрнутой позиции, обе руки в неудобном захвате, и так все оставшиеся часы. Для ребёнка разницы нет. Разница только для моих рук.

Я замолчал и посмотрел на Шаповалова.

Право утверждать маршруты сегодня принадлежало ему, и мы оба помнили, чьи подписи стоят под этим правом. Игорь Степанович наклонился к монитору, прошёл взглядом по границам, которые я показал, по матке, по моим рукам, прикидывая тот самый угол. Думал он секунд десять,в это время в операционной никто не дышал.

— Руки твои выдержат? — спросил он.

— Выдержат.

— Новый вход утверждаю, — сказал ведущий хирург. — Разметку на стенку. Работаем.

Уточнять и обсуждать тут было нечего, правило подчинения работало в обе стороны, он взвесил и решил, я принял. Стерильный маркер лёг мне в пальцы, и на маточной стенке, снизу и сбоку от нашей несбывшейся прямой дороги, легла новая линия входа, искривлённая и неудобная.

Под новый угол пришлось перестроить и меня самого. Сестра подкатила подставку, я встал на неё полубоком, развернув корпус влево и вниз, примерился к линии обеими руками. Кисти ложились на пределе разгиба, локти висели без опоры. В этой позе мне предстояло провести все оставшиеся часы, и первая плата за новый маршрут легла на мои запястья авансом, ещё до разреза.

— Кровопотеря пятьдесят миллилитров, — сказала Зиновьева.

Дальше была партия Артёма, он вступил в неё, не дожидаясь приглашения.

— Токолиз вывожу на разрез, — голос из-за ширмы шёл размеренно, с той дикцией, с которой Артём проговаривал для стола всё, что стол обязан понимать. — Объясняю, что делаю, слушают все. Матка, мышца, на разрез она ответит сокращением, а сокращение при вскрытой стенке сомнёт ребёнка и оторвёт плаценту. Её нужно полностью обездвижить, до атонии. Титрую магнезию и нифедипин. Недоглушу, она сожмётся и раздавит его. Переглушу, после операции она не сократится, и мы потеряем мать от кровотечения. Иду по миллиграмму.

Цифры на его мониторе менялись медленно. Артём вёл титрование, глядя на датчик маточного тонуса, и вслух отсчитывал ступени, дозу за дозой. Тонус полз вниз. Давление Ники держалось в коридоре, среднее не проседало, почечный контур на фильтрации шёл ровно.