Но возвращается.

— Параметры улучшаются, — произнёс Грач через минуту. В голосе его появилось нечто, похожее на удивление. — Индексы перфузии растут. Магистр, вы видите?

— Вижу, — коротко ответил Серебряный. — Искра начала принимать. Продолжаем.

Они продолжили.

Левое полушарие, правое полушарие, чередуя, по пять миллиграммов болюсно, в паузах по сорок секунд для перераспределения давления.

И лёд таял.

А скорлупа размягчалась.

Полчаса или чуть больше. Я не засекал, но где-то в этом диапазоне процесс шёл стабильно.

В какой-то момент Грач произнёс:

— Дальше химия не пройдёт.

Короткая фраза. Сухая. Но я по тону услышал, что это рубеж.

— Гематоэнцефалический барьер в глубоких отделах заперт намертво, — продолжил Денис. — Не стандартным спазмом, а чем-то более тонким. Нимодипин и цитиколин в эти зоны не просачиваются. Я вижу на скане, они дошли до верхних слоёв коры. Но глубже, в моторные зоны и в ствол нет. Барьер держит, как сейф.

— Подтверждаю, — ровно добавил Серебряный. — И моей магии не хватит, чтобы пробить его извне, не повредив личность. Если я налягу магистерской мощностью, я снесу барьер, но сожгу вместе с ним и того, кто за ним. Это операция, которую нельзя делать снаружи.

Пауза.

— Нужен кто-то изнутри, — произнёс Серебряный медленно. — Тот, с кем у Разумовского есть постоянная ментальная связь. Кто-то, способный двигаться в его астральном поле так же свободно, как я двигаюсь в своём.

Тишина.

И тихий, слабый, но очень живой голосок у меня на груди:

— Чего уставились, двуногие? Я тут.

Фырк. Пушистый. Живой и готовый.

Я мысленно улыбнулся, насколько вообще может улыбнуться человек без мимических мышц. Конечно, ты. А кто же ещё?

— Фамильяр, — произнёс Серебряный, и в голосе его впервые за всю главу прорезалось почти тёплое. — Готов, пушистый? Я создам тебе мост. Одноразовый узконаправленный канал из внешнего мира в глубинные отделы мастерского астрала. Ты пойдёшь по нему. Быстро, не отвлекаясь, прямо к нему. И вытащишь его на себя.

— Ну наконец-то, — фыркнул бурундук. — Я уж думал, вы никогда не попросите. Создавай свой мост, лысый, я пошёл.

— Подожди, Фырк, — вмешалась Вероника. Голос её снова был мягким, тёплым, усталым — тот, который я знал. — Ты же только что оттуда. У тебя сил хватит?

— Силы, дамочка, — хрипло ответил Фырк, — у меня есть, потому что вон та блаженная Лена их мне подкидывает. И я благодарен. Я иду.

Я услышал, как Ордынская тихо всхлипнула. От радости, думаю.

— Готов? — произнёс Серебряный.

— Готов, — ответил Фырк.

И всё.

Серебряный положил обе ладони. Я это понял по изменению давления мне на виски. Холод пошёл сразу с обеих сторон, но это был не режущий холод, а собранный, чистый, дисциплинированный. Профессионал начал работать.

Через секунду я услышал, как магистр произнёс одно слово. Не по-русски. На старом канцелярском, я таких слов не знал, и по слогам выделить из собственной памяти не смог: что-то гортанное, с раскатистым «р» в конце.

И ударило.

Снаружи вошёл серебряный луч. В центр моего лба, чуть выше переносицы, туда, где у некоторых культур изображают «третий глаз». Я его чувствовал не зрением, не болью, а другим, внутренним, астральным, но настолько отчётливо, будто кто-то вкрутил мне в голову тонкую металлическую спицу.

Не больно. Просто очень точно.

Луч прошёл сквозь кости черепа, сквозь мозговые оболочки, сквозь серое вещество, сквозь мой размягчённый внутренний лёд и скорлупу, в которую я был заперт. Он дошёл до самого центра, до той точки, где сидел запертый я.

И в этой точке открылся коридор.

Маленький. Узкий. Тонкий, но настоящий. Живой. С той стороны в него хлынул свет, хоть и слабый, хоть и сероватый, но снаружи. Мой собственный внешний мир, привязанный к голосу Серебряного и к телу Фырка.

И по коридору, кубарем, распушив обгоревшие крылья, громко, энергично, отчаянно матерясь на астральном языке бурундуков, в меня влетел Фырк.

Я почувствовал его сразу.

— Двуногий! — голос зазвенел у меня прямо в центре сознания, без всякой нити привязки, напрямую, пробив все оставшиеся перегородки. — Ты тут⁈ Ты слышишь меня⁈

И впервые за эти бесконечные часы, за эти двадцать с лишним часов темноты и глухого молчания я ответил. Прямо из центра сознания, всей сущностью, всем тем, что у меня осталось живого под ледяной скорлупой. Я толкнулся обратно по его нити.

— Фырк… ты!

Слово получилось. Я сам его услышал, внутри себя, впервые за сутки. Собственный голос, тот самый, родной, с привычными интонациями.

Фырк замер. Я почувствовал, как он встал столбиком в том внутреннем пространстве, где только что скакал кубарем.

— Ты меня слышишь⁈ — взвизгнул он, не веря. — Двуногий⁈ Ты! Слышишь! Меня⁈

— Слышу, — ответил я. — Пушистый. Слышу. Чётко.

Впервые с того момента, как очнулся в ледяной темноте. Я был не один.

Фырк сидел передо мной. В привычной астральной дымке на периферии сознания. Передо мной, лицом к лицу, в странном пространстве. Моё заблокированное воображение отказывалось воспринимать его иначе, чем заброшенную операционную.

Тёмный зал. Бестеневая лампа над головой горела вполсилы, давая тусклый, болезненный свет. По стенам бежали глубокие ветвистые трещины с осыпающейся штукатуркой. Операционный пустой стол стоял в центре с замёрзшей простынёй, покрытой инеем. Инструментальный лоток опрокинут. По кафельному полу растеклась вода, подёрнутая тонкой коркой льда. В этом льду отражался потолок, расчерченный замёрзшими сосульками.

Моя внутренняя операционная. Место, где хирург принимает решения и откуда идут команды в руки, в глаза и голосовые связки. Штаб, центр управления.

Разгромленная рубка капитана.

Фырк обошёл вокруг меня и его лапки оставляли маленькие, тающие следы на замёрзшем полу. Крылья он сложил за спину. Правый бок по-прежнему чернел подпалиной, и обгоревший мех неприятно топорщился, придавая трёхсотлетнему духу вид бурундука, побывавшего в микроволновке.

Он остановился. Поднял морду и посмотрел на меня снизу вверх.

— Выглядишь паршиво, двуногий, — сказал он, и привычный сарказм в его голосе звучал натянуто. — Ледяная корка почти вросла в твою Искру. Ты тут сидишь, как замороженная куриная тушка в морозилке, и ждёшь, пока тебя разморозят. А я, значит, должен размораживать. Лапами. Без микроволновки.

Я опустил глаза и посмотрел на собственные руки.

Они были здесь, в этом внутреннем пространстве, и я мог ими двигать. Но по пальцам, по запястьям, по предплечьям до самых локтей тянулась белёсая ледяная плёнка.

Тонкая, мерцающая, въевшаяся в кожу. Она выглядела хрупкой, но я понимал, что это обманчивая хрупкость. За ней стоял тот самый стазис, о котором говорил Серебряный. Защитный механизм Искры, перешедшей в режим консервации и запечатавшей заодно хозяина внутри.

— Вытаскивай меня отсюда, — сказал я, и собственный голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Как работает мост Серебряного? Куда идти?

Фырк фыркнул. Поскрёб задней лапкой за подпалённым ухом.

— Мост, это труба, двуногий. Временная, узкая и хлипкая. Лысый магистр держит её снаружи голой силой воли. Представь, что он раздвигает тебе рёбра ранорасширителем, и пока он держит, у нас есть доступ. Когда отпустит, всё схлопнется, и мы оба останемся тут навечно.

Он подпрыгнул на замёрзший край операционного стола. Лапки скользнули по инею, бурундук едва удержал равновесие и сердито хлестнул хвостом.

— Я потяну тебя за нить привязки. Она восстановилась, хвала всем духам, потому что та блаженная девчонка с кровью из носа влила в неё столько биокинетики, что нить светится как новогодняя ёлка. Я тащу тебя по нити вверх, через коридор, обратно в физическое тело. Это моя работа. Но запустить тело это твоя работа, двуногий. Я могу дотащить сознание до черепной коробки. А дальше ты должен сам подключиться к своим проводам и завести мотор. Нервы, мышцы, рефлексы, всё, что у тебя там в двуногом организме натянуто, это ты запускаешь изнутри.