Ребята. Ребята, пожалуйста. Остановитесь.

Пощёчина пришла не мне.

Её получил металлический столик. Тот, который стоял у изголовья кровати, с разложенными на нём лотками, шприцами и распечатками анализов.

Я услышал звук удара. Резкий, оглушительный, с характерным металлическим лязгом, как будто кто-то со всего размаху опустил кулак на тонкий жестяной поднос.

И следом голос.

Не тот, который я привык от неё слышать. Без фельдшерской мягкости, без заботливой хрипотцы, какой Вероника обычно разговаривала с пациентами. А другой. Тот, которого у неё нет. Которого я в ней не видел. Который, оказывается, был всегда. Только дремал где-то глубоко, ждал своего часа.

Голос командира.

— А ну пошли вон от него! Оба!

Гениальные упрямцы замерли.

Я слышал это по тишине. Серебряный, привыкший к тому, что его слова в любой палате слушают как Писание, застыл с рукой над моим лбом. Денис Грач, у которого тормоза в принципе отсутствовали, заткнулся на полувдохе. В палате стало так тихо, что я слышал монотонный гул холодильника за стеной ординаторской через два помещения.

Я представил эту сцену.

Вероника в больничном халате, с растрепавшимися волосами и синяками под глазами. С окровавленной ладонью, которой она только что ударила по столику. С кольцом на безымянном пальце, болтающимся на исхудавшем за сутки пальце.

И с таким лицом, какого никто из присутствующих у неё раньше не видел.

— Вы, два гения, — произнесла она ровно, и каждое слово её ударялось о кафель так же, как только что ладонь её ударилась о столик, — сейчас убьёте его быстрее, чем это сделала спорынья. Вы понимаете это?

Молчание.

— Вы меряетесь тут своими мозгами и рангами, — продолжила она, и голос её набирал, — пока человек задыхается между вами. Пока у него на мониторе пульс падает к сорока. Пока я смотрю, как вы устраиваете спектакль «магистр против гения» над моим женихом. Над лекарем, который вытащил половину Владимирской губернии с того света.

Она не кричала. Она чеканила.

— Наша команда, — голос её дрогнул, но не сломался, — фельдшеры, хирург, неодарённые диагносты, биокинетичка-первогодок и летающая белка, вытащили его с той стороны. Понимаете? С той стороны. Мы сломали себя, чтобы его сердце снова застучало. Захар Петрович отдал всю свою Искру до капли. Лена кровит из носа сутки. Тарасов сам полез в астрал, бросив массаж. Семён потерял сознание на кафеле. Я, — тут голос её сорвался на долю секунды, но она его выправила, — я, фельдшер с напёрстком Искры, шагнула туда, куда одарённые магистры ходить боятся. И всё это мы сделали за двенадцать минут. А вы, два великих специалиста, за двадцать минут работы только перессорились и чуть его не прикончили!

Пауза.

— Или вы работаете вместе. Прямо сейчас. По единому плану. Под контролем Александры. — Вероника перевела дыхание. — Или проваливайте оба. Мы своими силами справимся. Уж как-нибудь.

Если бы я умел сейчас физически плакать, я бы плакал. Если бы мог дышать глубже, то дышал. Я люблю эту женщину сильнее, чем саму жизнь, вероятно, которую она сейчас мне спасла в очередной раз.

Ника, ты прекрасна.

Ты великая.

Ты та, ради которой не грех в соседней палате ещё раз умереть, если надо.

Но не в этот раз.

В этот раз, пожалуйста, не в этот раз.

Тишина после её речи была такой, какой не бывает в обычных палатах.

Грач молчал.

Серебряный молчал.

Я слышал, как Тарасов у окна тихо, беззвучно улыбнулся. Есть такая особая форма улыбки хирурга, которая слышится через воздух: чуть сжимаются щёки, меняется дыхание, и в пространстве появляется характерный звук «х-мг». Глеб мой.

Зиновьева у доски перевела дыхание. Я услышал, как она поправила маркер в руке.

И первым заговорил Серебряный.

— Девушка права, — произнёс он ровно. Голос его потерял половину властной глубины, остался только голос сорокалетнего мужчины, которого только что поставили на место, и который это спокойно признаёт. — Лекарь Грач, ваши препараты конфликтуют с моим полем в точке приложения. Я это вижу по параметрам скана. Мы оба действуем правильно по своей линии, но мешаем друг другу. Какой у вас план?

Денис ответил не сразу. Я слышал, как он тяжело выдохнул один раз. Потом ещё. Видимо, успокаивал, разбушевавшуюся гордыню.

— Мне нужно восстановить кальциевый обмен в сосудистой мускулатуре головного мозга, — произнёс он наконец, сухо, но уже без прежней язвительности. — Нимодипин действует, но медленно, потому что рецепторы всё ещё заблокированы вашим астральным стазисом. Если вы, ваше сиятельство, точечно и локально снимете блок сначала с левого полушария, потом с правого, чередуя, то я смогу затолкать химию внутрь, она дойдёт до цели за секунды, и мы снимем спазм без риска. А вы получите то, чего вам не хватает для пробоя стазиса: мозг, в котором нет метаболического долга.

— Это разумно, — произнёс Серебряный. И добавил, после паузы, ещё более сухо: — Приношу извинения за преждевременные действия, доктор.

— Принимаются, — в тон ему ответил Грач. — Приношу встречные.

Молодцы, ребята.

Я мысленно снял перед ними шляпу. Два высокомерных эгоцентрика в одной палате, за полторы минуты после пощёчины невесты пациента, додумались до того, чтобы принести друг другу взаимные извинения и согласовать совместный план. Это, знаете ли, уровень.

У Вероники действительно есть особый талант.

— Зиновьева, — коротко произнёс Грач. — План слышали. Возражения?

— Возражений нет, — отозвалась Саша с такой же деловой сухостью. — Семён, готовь вторую дозу нимодипина, болюс по пять миллиграммов. Будем вводить дробно, по команде. Захар Петрович, зафиксируй артериальную линию. Тарасов, инвазивный монитор ВЧД с левого доступа, катетер уже стоит. Магистр, когда будете готовы?

— Сейчас, — сухо ответил Серебряный.

И началось.

Сначала ощущение лёгкого холода над левой частью головы. Серебряный перевёл руку из центра на левую сторону и завис в полутора сантиметрах над моим левым виском. От руки пошло ровное, размеренное давление, как будто на лоб мне положили прохладный камень, не давящий, но ощутимый.

Потом голос Серебряного. Медленный. С ровными интервалами. Как метроном на низком темпе.

— Снимаю барьер в левом полушарии… поле стабильно… три… два… один…

— Семён, вводи, — спокойно отозвался Грач. — Десять миллиграммов. Медленно.

Холодок по левой вене. Я почувствовал, как препарат идёт тёплой волной вверх по руке, через подключичную вену, через правое предсердие, по малому кругу, обратно в левое, по большому до сонных артерий, и дальше в мозг.

И внутри головы, слева, именно слева, там, где Серебряный снял стазис, я впервые за сутки с чем-то ощутил тепло. Не болезненное. Не судорожное. Приятное тепло восстанавливаемого кровотока, когда артерии снова начинают слушать команды, а нейроны получать кислород.

— Принимаю, — произнёс Серебряный. — Держу давление. Правое полушарие… пошёл.

Рука магистра переехала на правый висок. Снова мягкое давление.

— Семён, — Грач.

— Ввожу, — Семён.

Холодок по левой вене. И волна справа.

В голове у меня стало… ясно.

Не до конца. Далеко не до конца. Но словно кто-то в пыльной, захламлённой комнате раздвинул плотные шторы и в неё пошёл свет. Не яркий и утренний, а неуверенный, предрассветный, серенький, но свет.

Ледяной панцирь вокруг моей скорлупы начал таять.

Не во всех местах. Не сразу, но таял. Я чувствовал, как в нескольких точках лёд перестал быть сплошным монолитом. По его внутренней поверхности потекли тонкие, как волосок, ручейки. Вода астральная, но настоящая. Она побежала вниз, к основанию ледника, и начала подтапливать его снизу.

И одновременно внутри скорлупы, там, где я сидел, запертый, начали размягчаться мембраны. Клетки мозга, получившие наконец нимодипин и кислород, заработали снова. Я чувствовал, как по проводам возвращается ток.

Пока по одному, самым толстым.