— Я знаю, что можно было действовать иначе.

— Как? Как иначе? Ждать, пока кто-нибудь принесёт миорелаксанты? Пока анестезиолог продерёт глаза и соизволит спуститься? Человек умирал прямо сейчас. Не через пять минут, не через десять — сейчас. И я сделал то, что должен был сделать.

Он встал, не выдержав. Начал ходить по комнате — три шага в одну сторону, три в другую. Как зверь в клетке.

— Ты знаешь, что самое смешное? Я даже не собирался вмешиваться. Сидел в коридоре, ждал, пока закончится этот ваш цирк. А потом услышал крик и понял — что-то пошло не так. Пошёл посмотреть. И увидел вашего ординатора со шприцем в руке, готового убить человека.

— Семён действовал по протоколу.

— Протокол был неправильным! — Грач резко остановился и повернулся ко мне. — В том-то и дело! Протоколы пишут для стандартных случаев. А жизнь не стандартная. Жизнь подбрасывает вот такое — актёра, у которого посреди представления случается настоящий эпилептический припадок. И если ты будешь слепо следовать протоколу, ты его убьёшь.

Он был прав. Частично. Турнир действительно пошёл не по плану. Актёр, у которого случился настоящий приступ — никто не мог этого предвидеть. Их карты проверяли. Но похоже он скрыл, что у него судорожный синдром в анамнезе. Это неудивительно. Барон им весьма прилично заплатил. В местном театре столько получают за год работы.

Но это не давало Грачу права…

— Куда ты исчез? — спросил я.

Он осёкся на полуслове.

— Что?

— Утром. Перед началом второго этапа. Ты был в зале, сидел в последнем ряду. А потом исчез. Растворился. Никто не видел, как ты выходил. Почему?

Грач отвёл взгляд. Уставился в окно, за которым темнело вечернее небо.

— Не твоё дело.

— Моё. Ты был участником моего турнира.

— Был. Теперь — нет. Ты сам меня дисквалифицировал, помнишь?

— Грач…

— Я сказал — не твоё дело!

Он почти выкрикнул это. И в его голосе была злость, но под ней — что-то другое. Что-то, что он пытался скрыть. Страх? Боль? Отчаяние?

Я открыл рот, чтобы надавить, потребовать ответа. И в этот момент дверь мониторной открылась. Игорь Степанович Шаповалов стоял на пороге.

Он выглядел так же, как всегда — безупречный халат, аккуратно зачёсанные волосы, добродушная улыбка на морщинистом лице.

— Ну что, весело тут у вас? — он вошёл в комнату, и его присутствие сразу сделало пространство меньше, теплее. — Говорят, реанимация прямо в палате посреди турнира. Актёр с эпилепсией, челюсти ломают голыми руками… Я думал, Илья, ты любишь держать всё под контролем. А тут такое…

— Игорь Степанович, — я шагнул к нему, — это не лучшее время для…

— Да брось, — он отмахнулся.

Он усмехнулся и повернул голову, оглядывая комнату. Мониторы, стулья, пустые чашки из-под кофе…

И Грач.

Улыбка исчезла с лица Шаповалова мгновенно. Как будто кто-то щёлкнул выключателем и погасил свет. Только что был добродушный хирург, который шутит и подтрунивает — и вдруг передо мной стоял совсем другой человек.

С каменным лицом. С побелевшими губами. С глазами в которых… Боль? Настоящая боль. Глубокая, старая, незаживающая.

Грач тоже изменился. Вся его напускная дерзость, всё высокомерие, вся усталая ирония — всё это слетело с него, как шелуха. Он стоял, напрягшись всем телом, вцепившись руками в спинку стула так, что побелели костяшки.

И смотрел на Шаповалова так, как смотрят на призрака.

Или на человека, которого не хотели видеть. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

— Ну привет, — голос Шаповалова был тихим, глухим. Голос человека, который получил удар под дых и пытается вдохнуть.

Грач сглотнул. Кадык дёрнулся на худой шее.

— Здравствуй, — он помолчал секунду, — отец.

Тишина в комнате звенела.

Я стоял между двумя людьми, которые смотрели друг на друга так, будто между ними пролегла пропасть. Не метры паркетного пола — годы. Годы молчания, обид, невысказанных слов.

Шаповалов выглядел так, будто увидел призрака. В каком-то смысле так и было. Его лицо, обычно добродушное и спокойное, сейчас казалось восковой маской. Морщины, которых я раньше не замечал, вдруг проступили резче, глубже. Уголки губ опустились. Глаза — те самые глаза, которые всегда светились умом и иронией — потухли.

За одну секунду он постарел на десять лет.

А потом он сделал шаг вперёд. Неуверенный, дрожащий шаг старого человека, у которого подкашиваются ноги. Я видел, как он пытается справиться с собой, как борется с эмоциями, которые грозят захлестнуть его с головой.

— Игорь…

Голос был хриплым, надтреснутым.

— Мы думали, ты… — он запнулся, сглотнул. Кадык дёрнулся на морщинистой шее. — Мать места себе не находила.

Грач стоял у стены, скрестив руки на груди, и молчал. Его лицо было непроницаемым.

— Меня зовут Денис.

Шаповалов вздрогнул.

— Шаповалова больше нет, — Грач говорил ровно, почти буднично, как будто обсуждал погоду. — Я убил его пять лет назад. Планомерно, методично. Сначала — уехал из Москвы. Потом — из европейской части империи. Потом — сменил документы. Новый паспорт, новая фамилия, новая жизнь.

Он отлепился от стены и сделал шаг к отцу.

— Теперь я Денис Грач. И по документам, и по сути. Игорь Шаповалов мёртв. Можешь поставить ему памятник на семейном кладбище, если хочешь. Выбить на камне красивую эпитафию. «Любимый сын, безвременно ушедший». Хотя нет, «любимый» — это перебор. «Старший сын» — так будет честнее.

Каждое слово било по Шаповалову как пощёчина. Я видел, как он бледнеет, как что-то ломается в его глазах. Видел, как дрожат его руки — мелкой дрожью, которой раньше не было.

И Грач видел это тоже.

Он смотрел на отца с выражением, которое я не сразу смог распознать. Не ненависть — ненависть горячая, импульсивная. Это было что-то холоднее, глубже. Что-то, что копилось годами, кристаллизовалось, превратилось в лёд.

Презрение.

И он наслаждался эффектом своих слов. Это было видно по тому, как чуть дёрнулся уголок его губ. По тому, как блеснули его глаза. Шаповалов стоял посреди комнаты, и я видел, как он пытается собраться. Как борется с собой, с болью, с желанием то ли обнять сына, то ли ударить его. Его губы шевелились, но звука не было — как будто он репетировал слова, которые не мог произнести.

Хватит.

— Хватит, — я шагнул вперёд, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. — Хватит этого… представления.

Оба повернулись ко мне. Шаповалов с облегчением человека, которому бросили спасательный круг. Грач с раздражением, как будто я прервал его на самом интересном месте.

— Я понимаю, что у вас есть история, — продолжил я, становясь между ними. Буквально — спиной к одному, лицом к другому. — Понимаю, что там много боли, много обид, много невысказанных претензий. Семейные драмы — штука сложная, я не берусь судить, кто прав, кто виноват.

Грач усмехнулся.

— Какое благородство, Мастер Разумовский. Не берётся он судить. А что тогда берёшься делать?

— Задавать вопросы. И получать ответы.

— С какой стати я должен тебе отвечать?

— С такой, что ты находишься в моей больнице. В моём турнире. И час назад ты провёл реанимацию на моём пациенте. Так что да — ты будешь отвечать.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Грач первым отвёл взгляд — небрежно, как будто ему просто надоело это занятие.

— Ладно. Спрашивай. Только быстро, у меня нет времени на допросы.

— Зачем этот цирк? — я не стал тратить время на прелюдии. — Капюшон, прятки, появление из ниоткуда. Ты мог просто приехать, зарегистрироваться под своим настоящим именем… — я осёкся. — Под именем Дениса Грача, раз уж оно теперь настоящее. Мог пройти отбор как все остальные. Вместо этого — Владивосток, поддельные документы, загадочное исчезновение посреди турнира. Зачем?

Грач молчал. Смотрел на меня с тем же презрительным прищуром, с каким минуту назад смотрел на отца. Взвешивал — отвечать или послать меня к чёрту.