И все-таки его отпустили. И кто он теперь, этот гауптшарфюрер? Человек Мюллера? Человек Шелленберга? Или — их обоих. Человек без лица, без имени, и уж точно, без будущего, если только не выполнит то, что ему поручили.

А поручили ему явно что-то серьезное. Леман не знал деталей. Скорцени был осторожен, говорил общими фразами. Лишь одно было ясно. Ему нужно перебросить своего человека в Москву. А каналами внешней разведки он этого сделать не может или не хочет.

Значит, нужен человек из транспортного отдела Гестапо, сведущий в тайных перевозках. Кто-то, кто оформляет командировки, легитимирует документы, прокладывает маршруты через оккупированные территории и нейтральные страны. И при этом, не болтлив.

Гауптштурмфюрер встал, прошелся по комнате. В голове крутились варианты, один опаснее другого. Первый вариант, отказаться помогать австрийцу. Сослаться на невозможность, на жесткий контроль, на риск.

Однако этот гауптшарфюрер не отстанет. Он доложит Мюллеру, и тогда Леман окажется под подозрением. Почему отказал? Что скрывает? В Гестапо такие вопросы задают быстро и с пристрастием.

Второй вариант. Помочь, но так, чтобы контролировать каждый шаг. Узнать, кого именно перебрасывают и с какой целью. И передать эту информацию в Центр. Тогда Москва будет знать о готовящейся операции и сможет принять меры.

Леман снова сел за стол. Этот вариант был самым разумным, но он требовал времени, осторожности и абсолютной надежности связи с Центром. А связь сейчас работала с перебоями — война, бомбежки, постоянные проверки.

Третий вариант. Подставить Скорцени. Организовать провал так, чтобы тот погорел, но Леман остался в тени. Сложно, рискованно, но возможно. Транспортный отдел мог «потерять» документы, «перепутать» маршруты, «случайно» засветить агента перед русской контрразведкой. Главное — чтобы концы в воду.

Леман закурил новую сигарету. Дым поплыл к потолку, растворяясь в полумраке кабинета. Он думал о том, что работает на советскую разведку уже много лет. С двадцатых годов, когда еще никто не мог представить, что Германия и Советский Союз станут врагами.

Тогда он помогал предотвращать террористические акты против советских граждан з границей, срывал планы эмигрантских организаций, передавал данные о поднимающих голову нацистов. Его информация спасла тысячи жизней.

Теперь война. Сейчас каждый его шаг мог стоить жизни не только ему, но и десяткам, а то и сотням других людей. И вот к нему обратился человек, который хочет перебросить в Москву своего агента. Зачем? Вряд ли для сбора разведданных.

Скорее всего, речь идет о теракте и наверняка, против лица, отвечающего за оборону. Если это так, то его долг сделать все, чтобы агент посланный Скорцени провалился. Вот только как? Как, оставаясь в тени, не вызвать подозрений, не разрушив то, что создавалось годами?

Он опять встал, подошел к окну. Берлин спал. Только приглушенный свет автомобильных фар изредка нарушал темноту. Там, на востоке, за тысячи километров отсюда, шла война. Люди умирали, чтобы остановить тех, кто сейчас мирно спал в своих постелях.

— Значит, так, — сказал Брайтенбах самому себе. — Встречусь с ним еще раз для уточнения деталей. Потом свяжусь с Центром. Пусть решают там.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 4 августа 1941 года

Я не ложился. Всю ночь принимал доклады, отдавал распоряжения, связисты то и дело передавали мои шифровки. Маландин был рядом, с красными от недосыпа глазами. Заботами Сироткина на КП был доставлен огромный термос с чаем, но чай давно перестал помогать.

В шесть пятнадцать начальник станции прислал сообщение: «Разгрузку закончили. Последний эшелон ушел на восток двадцать минут назад. Техника рассредоточена, люди в укрытиях. Зенитки на позициях».

Эта информацию подтвердил и мой адъютант, вернушийся из Орши. Выслушав его доклад, я посмотрел на часы. Если немцы собирались бомбить, то с минуты на минуту. Рассвет уже наступил, погода летная. Самое время для атаки люфтваффе.

— Герман Капитонович, — сказал я. — Что там наша авиация?

Не успел начштаба протянуть руку к телефону, как в небе загудело. Это был до омерзения знакомый тяжелый, нарастающий гул множества авиационных моторов. Сначала далеко, на западе, затем ближе, потом почти сразу над нами.

— Фрицы, — сказал я.

Мы вышли из блиндажа, поднялись на пригорок. Над лесом, на высоте около трех тысяч метров, шли бомбардировщики. «Юнкерсы» и «Хейнкели». Я насчитал не меньше пятидесяти машин. За ними, чуть выше, висели истребители прикрытия — «Мессершмитты».

Они шли прямо на Оршу. Первые бомбы упали через минуту. Я видел в стереотрубу, как в городе взметнулись фонтаны земли и дыма, как загорелись какие-то постройки, а в безоблачное летнее небо поднялись черные клубы. Потом налетели вторая волна, третья.

— Начсвязи! — крикнул Маландин. — Где наше ПВО?

Я молчал, глядя на город. Там, в дыму и огне, погибали люди. Наши люди, что еще оставались в городе, не успевшие укрыться или просто оказавшиеся не в том месте и не в то время. Хорошо, что хоть станция была пуста.

— Товарищ командующий! — доложил начальник связи. — Только что передали. Наши истребители вступили в бой. Сбито три «Юнкерса». Немцы отворачивают от станции, бомбят город.

— Передайте, летчикам, что они молодцы. Пусть продолжают.

В небе уже разворачивался воздушный бой. Наши истребители, хоть и уступали противнику в числе, дрались отчаянно. Я видел, как один «Як» ворвался в строй бомбардировщиков, заставив их разворачиваться, как «Мессер» задымил и пошел к земле.

— Отходят, — сказал начальник штаба. — Немцы отходят.

Действительно, бомбардировщики, сбросив груз на город, разворачивались и уходили назад. Их истребители прикрытия прикрывали отход, но наши соколы продолжали преследовать врага. И время от времени то один, то другой вражеский самолет, оставляя дымный хвост, шел к земле.

— Соедините с начальником станции, — приказал я.

Через минуту тот доложил:

— Станцию и пути разбомбили, товарищ командующий, но эшелоны успели уйти.

— Благодарю за службу, товарищ начальник станции. Составьте список отличившихся железнодорожников, представим к боевым наградам.

— Служу Советскому Союзу!

Положив трубку, я обратился к своему начальнику штаба.

— Свяжитесь с городским комитетом партии, Герман Капитонович. Запросите сведения о разрушениях и потерях среди населения. Постараемся выделить людей, транспорт, медикаменты. Все, что сможем.

— Будет сделано, товарищ командующий.

— Ну и готовьте дивизии к маршу. Немцы отбомбились, теперь полезут снова на фронте.

— Есть.

— Товарищ командующий! — окликнул меня Сироткин, врываясь в блиндаж. — «Хейнкель» прорвался!

И тут я услышал глухой звук разрыва. Земля дрогнула. За ним второй. Теперь даже три наката перекрытий подпрыгнули. Третий. Разрывы становились все ближе. Блиндаж уже ходил ходуном. Стало ясно, что при прямом попадании мы рискуем оказаться под завалом.

— Всем покинуть блиндаж! — приказал я.

Связисты и телефонистки вскочили и кинулись к ходу сообщения, который вел в более надежное бомбоубежище. Маландин принялся собирать карты и планшеты. Я кивнул сержанту, и он буквально за подмышки подхватил начштаба и потащил к выходу.

Я сгреб папку с оперативными планами. Снова взрыв. Облако пыли и дыма ворвалось в блиндаж. Я кинулся к спасительной траншее, но не успел. Перекрытия дрогнули, будто живые, и со страшным треском провалились внутрь.

Все смешалось — пыль, земля, щепки. Донесся чей-то крик, заглушенный толщей обрушившегося грунта, и оборвался. Меня швырнуло вперед, приложило головой к бревенчатой стене, которая почему-то осталась целой.

В голове гудело, в ушах стоял звон, перед глазами плыли оранжевые круги. Я попытался вдохнуть, и закашлялся. Воздух был густым, как кисель, пропитанным земляной пылью и гарью. Пошарив, я нащупал обломки стола, чьи-то неподвижные ноги и покореженную рацию.