Я направился в сторону ординаторской, мысленно прокручивая в голове дифференциальный диагноз. Хронический аппендицит, болезнь Крона, опухоль слепой кишки… Вариантов было немного, но каждый требовал своего, особого подхода.

Едва я завернул в полупустой коридор, ведущий к хирургическому блоку, как буквально нос к носу столкнулся с инквизитором Мышкиным. Он шел мне навстречу быстрым, почти бегущим шагом, и выглядел крайне встревоженным.

Он был без своего обычного плаща, в строгом сером костюме, который был слегка помят, словно он провел бессонную ночь.

— Илья, привет! Срочно нужна твоя помощь, — сказал он без лишних прелюдий, протягивая мне руку.

— Что случилось? — я сразу понял, что дело не терпит отлагательств. У Мышкина было такое лицо, тревожное. И рукопожатие было вялым

— Я организовал встречу с Волковым и Сычевым. Тебе нужно их проверить. То о чем мы с тобой говорили. Но нужно именно сегодня, сейчас. В следственном изоляторе Гильдии.

— Почему такая срочность? — я нахмурился, пытаясь уловить скрытый смысл в его словах.

Мышкин оглянулся по пустому коридору, словно переживая, что нас могут подслушать, хотя вокруг не было ни души. Он помолчал секунду, потом тяжело выдохнул:

— Ты еще не знаешь? Алина Борисова повесилась в своей камере. Два часа назад.

Я замер. Воздух в легких будто превратился в лед. Все звуки больницы — далекие голоса, шаги, гул вентиляции — мгновенно стихли, сменившись оглушительной тишиной в моей голове.

Повесилась. Сама? Или ей «помогли»? Второй вариант был куда более вероятным. Это меняло все.

Если Борисова мертва, значит, «Архивариус» не просто заметает следы. Он устраняет свидетелей. Быстро, жестоко и эффективно, даже в стенах следственного изолятора.

И теперь Волков с Сычевым могут быть следующие в списке. Их молчание больше не гарантирует им жизнь. Наоборот, оно делает их следующей мишенью.

— Едем, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо и незнакомо. — Немедленно.

Черный седан несся по улицам Мурома, игнорируя редкие сигналы светофоров. Мышкин вел машину сам — сосредоточенно, жестко, с той уверенностью, которая говорит о том, что он не доверяет водителям в таких деликатных делах.

Я смотрел в окно на мелькающие серые дома, но не видел их. В голове я снова и снова прокручивал события, пытаясь сложить их в единую, логичную картину.

— Как это произошло? С Борисовой⁈ — спросил я, наконец поворачиваясь к инквизитору.

— Зашли проверить утром, а она висит, — Мышкин сжал руль так, что побелели костяшки. — Уже мертвая. Часа два как минимум.

Повесилась? Вряд ли. Мой врачебный опыт из прошлой жизни кричал, что это слишком просто, слишком удобно. Самоубийство через повешение — это не просто акт отчаяния, это сложный физиологический процесс, который оставляет на теле совершенно определенные, четкие следы. И эти следы очень легко подделать, если знаешь как… но так же легко и разоблачить, если знаешь, куда смотреть.

Во-первых, петля. Она оставляет на шее след — странгуляционную борозду. Если человек действительно висел, то под тяжестью тела борозда будет идти косо вверх, к точке крепления веревки. Если же его сначала задушили, а потом повесили, чтобы инсценировать суицид, борозда будет горизонтальной, ровной. Это первое, что бросится в глаза любому грамотному патологоанатому. Направление борозды — это улика.

Во-вторых, признаки борьбы. Борисова была бойцом. Она не сдалась бы без сопротивления. Если на нее напали, она бы отбивалась, царапалась. А значит, под ее ногтями могли остаться микрочастицы кожи или волокон одежды убийцы. Если их нет — это еще не доказывает самоубийство, но если они есть — это стопроцентное доказательство убийства.

В-третьих, признаки асфиксии. При удушении от недостатка кислорода лопаются мелкие сосуды. В глазах появляются крошечные красные точки — петехии. А в шее есть маленькая, хрупкая подъязычная кость. При повешении она ломается редко. Но при ручном удушении, когда давят на горло, — почти всегда. Сломана эта кость или нет? Это еще одна улика, которую нельзя подделать.

Направление следа от петли, содержимое под ногтями, состояние сосудов в глазах и одна маленькая кость в шее… Слишком много «переменных» в этом уравнении. Слишком много деталей, в которых убийца мог допустить ошибку. И я не поверю в версию «самоубийство», пока лично не проверю каждую из них.

— Требую вскрытия, — отрезал я, как хирург, принимающий решение в операционной.

Мышкин удивленно покосился на меня.

— Зачем? Все же очевидно — самоубийство. Не выдержала давления, осознания того, что ее карьера разрушена. Классика.

— Это на нее не похоже, — я покачал головой. — Борисова была слишком самовлюбленной и амбициозной, чтобы так просто сдаться.

Нарциссы ее типа не убивают себя. Они обвиняют мир, строят планы мести, пытаются уничтожить тех, кто их унизил. Самоубийство — это признание полного, абсолютного поражения. Она бы на это не пошла. Это казнь, замаскированная под суицид.

— Ладно, — после долгой паузы согласился Мышкин. — Убедил. Вскрытие провести можно. Для очистки совести.

Я снова повернулся к окну. Они ее убрали. Быстро и тихо. В следственном изоляторе.

Значит, у Архивариуса есть свои люди везде — и в полиции, и в тюремной системе. А это значит, что Волков и Сычев… они не просто следующие в списке. Они уже, скорее всего, в процессе «ликвидации».

Их странная амнезия, о которой говорил Мышкин… Это оно и есть. Тот же метод. «Архивариус» не стал ждать, пока они заговорят. Он начал их «стирать» заранее. Медленно и методично.

А смерть Борисовой просто ускорила процесс. Теперь их могут убрать окончательно и в любой момент, инсценировав несчастный случай или внезапную остановку сердца.

Но в моих силах это остановить.

Мышкин мчится в изолятор не просто так. Он тоже это понял.

Смерть Борисовой стала для него сигналом, что его единственные оставшиеся свидетели — в смертельной опасности. Мы не просто едем на осмотр. Мы едем наперегонки со смертью, пытаясь успеть получить хоть крупицу информации, пока их не «стерли» окончательно.

— И когда местный патологоанатом ничего не найдет в теле Борисовой, дайте доступ к мне, — задумчиво произнес я.

Местный лекарь может быть некомпетентен. Или подкуплен. Или просто не станет искать следы тонкого яда или магического воздействия, которые не оставляют явных следов. Только я смогу увидеть то, что они попытаются скрыть.

— Ты чересчур самоуверен, Разумовский, — усмехнулся Мышкин. — Но если они действительно ничего не найдут — позову.

Машина свернула в узкий проулок и подъехала к мрачному, серому зданию следственного изолятора Гильдии. Я смотрел на решетки на окнах и понимал, что сейчас мне предстоит не просто медицинский осмотр, а гонка со временем, где на кону стояли жизни моих единственных свидетелей.

— Ну вот, приехали, — воклинкул Фырк. — Тюрьма, трупы, допросы… Обожаю твою работу, двуногий. Ни одного спокойного дня.

Следственный изолятор Гильдии встретил нас холодом и сыростью.

Серые каменные стены, пропитанные магическими барьерами подавления воли, давили на психику, вызывая неприятное, гнетущее ощущение. Тусклые магические светильники, вмонтированные прямо в потолок, бросали длинные, пляшущие тени, делая сводчатые коридоры еще более зловещими.

Интересно, какой спектр подавления? Только воля или эфирные потоки тоже? Долгое нахождение здесь может вызывать депрессивные состояния даже у здорового, психически стабильного человека.

— Веселенькое местечко, — мысленно прокомментировал Фырк, который материализовался на моем плече и ежился, словно от холода. — Прямо курорт для депрессивных. Интересно, у них есть спа-процедуры с пиявками?

Мышкин явно нервничал. Здесь он был на чужой территории, где его полномочия инквизитора имели ограниченную силу, уступая власти тюремной администрации.

— У нас не больше часа, — предупредил он тихо, когда мы шли за молчаливым охранником. — Тюремный лекарь, Мастер-целитель Рубин, считает меня идиотом. Уверен, что заключенные симулируют, чтобы избежать наказания. И он будет присутствовать при осмотре.