Петр Михайлович ставил задачи на следующий день. Укрепление разрушенных вражеской артиллерией позиций, организация засады на маршруте передвижения немцев внутри крепости, поиск воды.

Он действовал не как обреченный герой последнего рубежа, а как командир осажденной крепости, который намерен держаться. И эта уверенность, основанная не на амбициях, а на понимании обстановки, передавалась всем защитникам Брестской крепости.

Командный пункт «Узел-1». 23 июня, раннее утро

Прошло чуть больше суток. Глаза слипались, но смыкать их было нельзя. Обстановка требовала постоянного внимания. Синие стрелы на оперативной карте расползлись, как ядовитые щупальца.

Прорыв под Владимиром-Волынским угрожал глубоким охватом 5-й армии. У Равы-Русской ситуация чуть стабильнее. Потапов держался, но его доклады звучали все более отчаянно. Немцы лезли напролом, не считаясь с потерями.

Я отпил глоток холодного, горького чая. Данные, приходившие с передовой, были не просто цифрами потерь. Это были батальоны, полки, знакомые фамилии их командиров. Вот только я заставлял себя смотреть на них как на расходный материал.

— Связь с 8-м мехкорпусом! — приказал я.

Через минуту в наушниках раздался голос командира корпуса, генерал-лейтенанта Рябышева. Он был собран, но в его тоне чувствовалось напряжение зверя в клетке, которого держат на цепи.

— Товарищ командующий! Корпус в полной боевой готовности. Люди рвутся в бой. Ждем вашего приказания

Я посмотрел на карту. Немецкий клин под Владимиром-Волынским углублялся. Это был классический вариант, когда танковая группа Клейста рвалась к Луцку, стремясь отсечь наши армии.

В предыдущей версии истории наши мехкорпуса уже были бы брошены туда по частям и перемолоты. Сейчас они были целы. Однако бросать их на самое острие удара — это все равно что подставить под удар.

— Рябышев, слушайте меня внимательно, — сказал я, понизив голос, будто опасаясь, что нас услышат посторонние даже здесь, под землей. — Вы не пойдете навстречу Клейсту. Вы ударите ему в тыл, южнее Владимира-Волынского, туда, где сейчас наступают моторизованные дивизии, прикрывавшие фланг ударной группировки противника. Ваша задача заключается в том, чтобы прорвать их заслон и выйти в тыл основной танковой группировки. Заставить их развернуться, отвлечь силы. Не ввязываться в затяжной бой. Ударить, посеять панику, отойти. Понимаете? Ваша цель не отбросить, а дезорганизовать вражеское наступление.

— Вас понял, товарищ командующий. Надеюсь, Клейст не успеет перебросить резервы…

— Он будет занят фронтальным давлением на Потапова. У Клейста нет лишних резервов на фланге. Координаты и время начала операции поступят через час. Никаких радиопереговоров после начала.

Положив трубку, я почувствовал, как под ложечкой засосало. Это был огромный риск. Если Рябышев не сумеет выполнить задачу, один из лучших мехкорпусов округа будет потерян впустую, и путь на Луцк откроется.

Однако если он сумеет это сделать, то мы выиграем сутки, а может, и больше. Суть всей нашей подготовки, всех этих учений на фланговые удары, сводилась сейчас к одному этому приказу. Ко мне подошел старший майор госбезопасности Суслов, его лицо было мрачным.

— Георгий Константинович, шифровка из Москвы. Требуют объяснений, почему мехкорпуса бездействуют, пока немцы прорывают фронт?

Я стиснул зубы. Значит, в Генштабе уже началась паника. Требуют тупого, лобового решения. Совсем, как в кошмарном сне, который я стремился избежать.

— Передайте, что мехкорпуса действуют по плану командующего фронтом. Контрудар готовится. Детали не можем сообщить по соображениям секретности. Все претензии после победы.

Он кивнул и удалился. Я знал, что эта отговорка ненадолго. Ставка запросто могла меня и отстранить. Через час, когда первые лучи солнца должны были уже пробиваться сквозь дым над передовой, в «Узел-1» поступило первое донесение от Рябышева:

«Вышли на исходные. Начинаем».

Окрестности села Войница, севернее Луцка. Раннее утро.

Батальонный комиссар Иван Петрович Громов, пригнувшись, пробежал по траншее к передовому окопу. Со стороны Шепетовки доносился сплошной гул, будто там работал гигантский, разгоняющий обороты мотор.

Дым стлался над полями. Пахло порохом, горящим топливом и чем-то сладковатым и тошнотворным. В такую жару непогребенные трупы быстро начинали разлагаться. А закапывать ни с той, ни с другой стороны не успевали.

— Как там немцы, Басенко? — спросил Громов, спрыгнув на дно окопа рядом с командиром взвода, младшим лейтенантом.

Тот, не отрывая глаз от стереотрубы, только махнул рукой в сторону поля.

— Идут, товарищ батальонный комиссар. Как на параде. Пехота плетется за танками, будто на привязи.

Громов отодвинул его и приник к окулярам. Из утренней дымки, клубившейся за речушкой, выползали силуэты. Сначала два, потом пять, потом десяток. Низкие, угловатые, с короткими пушками.

За ними, в разрывах дыма, мелькали серо-зеленые фигурки. Уверенные в своем превосходстве, немцы наступали не спеша, уверенно, как будто знали, что здесь их никто не ждет. Как же.

— Артиллерия! — крикнул Громов связисту, но тот уже крутил ручку полевого телефона.

Через секунду донес:

— Батарея Гайдая на переправе. Говорит, ждут, когда больше соберутся на берегу.

Громов выругался про себя. Лейтенант Гайдай был упрям, как черт, но стрелял метко. Надо было довериться. Первый танк, широко расставив гусеницы, сполз в мелкую речушку. Вода забурлила. Второй потянулся за ним.

— По пехоте! Огонь! — скомандовал Басенко.

Траншея ожила. Затрещали винтовки, захлопали самозарядки, застрочил пулемет «Максим» сержанта Чижова — старого служаки, прошедшего и Халхин-Гол и Финскую и потому хладнокровно выбирающего цель.

Немецкая пехота залегла, отползла за танки, но бронированные коробки продолжали движение, вылезая на наш, советский, берег. Из башенных люков виднелись черные танкистские пилотки. И тут ударила артиллерия.

Совсем не так, как прописано в уставе, залпом. А так, как любил Гайдай. Выборочно и наверняка. Первый снаряд рванул прямо перед головным танком, подняв фонтан черной земли и воды. Машина дернулась, но поползла дальше.

Второй снаряд… Черт, недолет. Третий… Этот саданул в борт, когда танк уже почти выбрался наверх. Раздался негромкий, сухой звук — дзынь, больше похожий на удар кувалды по пустой бочке.

Из люка вырвался клуб белого дыма, потом желтое пламя лизнуло крышу башни. Люк распахнулся, и оттуда, словно перекати-поле, вывалилась горящая фигура, судорожно забилась на земле и затихла.

— Браво, Гайдай! — прохрипел Громов.

Однако остальные танки, не обращая внимания на подбитого собрата, развернулись веером и двинулись прямо на позиции батальона. За ними снова поднялась пехота, теперь уже передвигающаяся бегом, короткими перебежками.

— Противотанкисты! Гранатометчики! — Громов уже бежал вдоль траншеи. — Бронебойными по машинам! Отсекайте пехоту Не дайте им оторваться!

У деревянного сруба разрушенного колодца заработала «сорокапятка». Расчет работал молча, быстро, как на тренировке. Наводчик Щукин, коренастый сибиряк, лицо которого было обветрено дочерна, ловил в перекрестье прицела серый бок следующего танка.

Выстрел. Снаряд, оставив в воздухе тонкий дымный след, ударил в каток. Танк развернуло, он встал, задымил, но пушка его еще работала. Из башни брызнули огненные языки пулеметных очередей, застучавшие по брустверу, поднимая фонтанчики пыли.

— Щукин, бензобак, под башней! — орал заряжающий, досылая новый снаряд.

Второй выстрел. Попадание. Вспышка была ослепительной. Башню сорвало с корпуса и отбросило в сторону, как картонную коробку. Однако немцы уже были в двухстах метрах. Пули свистели над головой красноармейцев сплошным потоком.

Раненый пулеметчик Чижов упал на ящик с лентами, но его наводчик, молоденький красноармеец Губанов, оттолкнул тело сержанта и, захлебываясь слезами и матом, продолжил стрелять длинными очередями.