Ординатор выскочил из операционной, как ошпаренный кот.

Побежал стучать. Типичный стукач, доносчик, подхалим. Из таких вот и вырастают потом бездарные, но очень влиятельные карьеристы, которые душат настоящую медицину своей бесконечной бюрократией и идиотскими протоколами.

Шаповалов остался один. Он медленно, тяжело сел на высокий операционный стул, устало потер виски. Голова раскалывалась — последствия трех бессонных ночей и непрерывного, изматывающего нервного напряжения.

Как там Мишка? Последнее сообщение от Алены пришло час назад — «стабилен, все показатели в норме». Но ЭКМО — это не лечение. Это всего лишь отсрочка, передышка. И Разумовский, черт бы его побрал, это прекрасно понимает.

Только вот что он будет делать? А я что буду делать? Лекарства от этой болезни не существует. И я не знаю где его искать.

Дверь операционной распахнулась с таким грохотом, будто ее выбили ногой. В проеме стоял магистр Ерасов. Он влетел в предоперационную как разъяренный бык на корриде — красное, одутловатое лицо, вздувшиеся вены на шее, глаза навыкате.

— Мастер Шаповалов! — он почти кричал, брызгая слюной. — Что это за самоуправство⁈ Мне только что ординатор Рыбников доложил — вы собираетесь применять нелицензированную, экспериментальную методику!

Прибежал петух. Сейчас будет громко кукарекать про протоколы, ответственность, субординацию. Стандартный, заученный набор любого медицинского бюрократа.

— Я собираюсь спасти жизнь пациентке, магистр Ерасов, — спокойно, почти лениво ответил Шаповалов, не вставая со стула. — В отличие от вашего стандартного протокола, который ее гарантированно убьет.

— МОЙ протокол⁈ — Ерасов побагровел еще сильнее. — Да будет вам известно, это официальный, утвержденный высшей комиссией протокол Гильдии целителей! Прошедший все инстанции!

— И безнадежно устаревший лет на двадцать, — холодно парировал Шаповалов. — В ведущих клиниках Москвы уже давно перешли на минимально инвазивные методики. Меньше травма для пациента, выше процент выживаемости.

— В Москве! — Ерасов аж задохнулся от возмущения. — Да будет вам известно, мы не в Москве! Мы во Владимирской губернии! И здесь действуют НАШИ, местные гильдийские протоколы! Вы там в своем Муроме, я смотрю, совсем привыкли к анархии и вседозволенности! Делаете что хотите, плюете на все правила! Но здесь МОЯ больница! МОЯ зона ответственности! И МОИ правила!

«Моя больница»… Временно исполняющий обязанности заведующего уже возомнил себя местным королем. Типично. Дай человеку немного власти — и сразу увидишь все его истинное, мелкое нутро.

— Хорошо, — Шаповалов медленно встал, подошел к столу, взял чистый лист бумаги и ручку. — Давайте тогда оформим все официально.

— Что именно оформим? — опешил Ерасов.

— Ваш официальный, письменный запрет на проведение данной операции. Черным по белому. «Я, магистр Ерасов, в здравом уме и твердой памяти, запрещаю использование трансцервикального доступа для дренирования гнойного медиастинита у пациентки Минеевой А. С., несмотря на доказанную в многочисленных исследованиях высокую эффективность данного метода. Настаиваю на проведении стандартной широкой торакотомии с прогнозируемой летальностью восемьдесят процентов. Всю полноту ответственности за возможный летальный исход беру на себя». Дата, подпись, печать.

Ерасов отшатнулся от него, как от удара.

— Зачем… зачем это?

— Для истории болезни. Я аккуратно подошью этот ценный документ в историю болезни пациентки. Вместе со своим особым, альтернативным мнением и распечатками тех самых европейских исследований. И когда пациентка умрет — а она, к сожалению, почти наверняка умрет при вашем подходе — копии всех этих документов незамедлительно отправятся в Гильдию.

— Это… это шантаж!

— Это всего лишь тщательное документирование врачебных решений. К слову, — Шаповалов сделал короткую, многозначительную паузу, — пациентка Минеева, если я не ошибаюсь, — жена полковника Минеева, командира местного отделения ОМОНа. Человека, говорят, очень вспыльчивого и довольно мстительного. Представляете его реакцию, когда он узнает, что его любимую жену можно было спасти, но некий высокопоставленный магистр Ерасов запретил это делать из-за каких-то бюрократических формальностей?

«Блеф. Чистой воды блеф. Понятия не имею, кто ее муж. Но фамилия подходящая, а военные чины всех пугают до икоты.»

— Кроме того, — небрежно добавил Шаповалов, — граф Ушаков в последнее время очень интересуется внедрением в нашей губернии инновационных, современных методов лечения. Особенно после той истории, когда целитель Разумовский спас его сына. Граф регулярно запрашивает у Гильдии отчеты о внедрении современных столичных методик. Будет немного неловко объяснять ему, почему мы добровольно отказались от высокоэффективного метода в пользу устаревшего и смертельно опасного.

Еще один блеф. Но Ерасов не знает, что граф давно уже забыл и про больницу, и про инновации. Страх перед вышестоящими аристократами — лучший рычаг давления на таких вот карьеристов.

Ерасов стоял, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Багровый цвет его лица сменился мертвенной бледностью. В глазах читалась откровенная паника.

Загнан в угол. Запретить операцию — значит, подставиться под удар и со стороны инквизиции, и со стороны влиятельных вельмож. Разрешить — значит, публично признать собственную некомпетентность и правоту Шаповалова. Классическая вилка.

— Я… Вы… — Ерасов сглотнул. — Действуйте. Но под вашу личную, персональную ответственность! Полную и безраздельную! Если что-то пойдет не так — отвечать перед Гильдией и родственниками будете вы!

— Я привык отвечать за свои решения, магистр Ерасов, — спокойно, почти равнодушно ответил Шаповалов. — В отличие от некоторых.

Ерасов развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел, с такой силой хлопнув дверью, что стекло в смотровом окне жалобно дрогнуло.

Ушел. Зализывать раны и копить злобу. Но он еще обязательно вернется.

Такие, как он, никогда не прощают публичных унижений. Будет искать способ отомстить, подставить, нагадить. Ну и пусть. У него есть дела поважнее, чем бодаться с напыщенными, трусливыми индюками.

Шаповалов снова сел. Достал телефон, перечитал последнее сообщение от жены:

«Мишка стабилен. Разумовский только что заходил, проверил все настройки аппарата. Сказал, что к вечеру, возможно, попробуют немного снизить поддержку ЭКМО. Сказал, это очень хороший знак. Целую.»

Он быстро набрал ответ:

«Очень хороший. Значит, его собственный организм потихоньку восстанавливается. Целую вас обоих. Скоро буду.»

«Скоро» — это когда? Сегодня у него еще три плановых, тяжелейших операции. И наверняка еще подвезут экстренных. Завтра? Послезавтра?

Дверь тихонько открылась. Вошла операционная медсестра:

— Игорь Степанович, пациентка на столе. Анестезиологи закончили. Эндоскопическое оборудование подготовлено и откалибровано.

Он заранее распорядился все подготовить. Знал, что сможет продавить Ерасова.

— Иду, — Шаповалов решительно встал.

Сначала я спасу эту женщину. Потом еще троих из планового списка. А потом… потом видно будет.

Он направился в операционную, уже на ходу мысленно обдумывая план предстоящей операции. Разрез на шее, тупая диссекция тканей вдоль пищевода, аккуратный спуск в заднее средостение…

'Разумовский, черт бы тебя побрал. Ты, кажется, заразил меня своей манерой. Я начинаю думать, как ты — плевать на все протоколы, главное — результат. Рисковать, брать на себя всю ответственность, идти против системы.

И знаешь что? Мне это нравится. Впервые за много-много лет я чувствую себя не винтиком в огромной, неповоротливой бюрократической машине, а настоящим врачом'.

Спустя пятнадцать минут.

Он стоял у широкой хирургической раковины из нержавеющей стали, методично намыливая руки. Три минуты минимум — золотой, непреложный стандарт хирургической асептики.