— Я… я постараюсь.

— Не постараешься. Сделаешь.

Я повернулся к операционному столу.

Инга лежала перед мной, неподвижная и беззащитная. Её шея была обнажена, повёрнута вправо, открывая доступ к левой надключичной области. Кожа была обработана антисептиком — жёлто-коричневое пятно йодоната, очерчивающее операционное поле.

Где-то там, под тонким слоем тканей, скрывался враг. Маленький, коварный, смертельно опасный. Враг, который пел вместе со скрипкой и убивал свою хозяйку её собственной музыкой.

Сегодня я его убью.

Или он убьёт её.

Третьего не дано.

— Все готовы? — спросил я.

Молчание. Но не то молчание, которое означает растерянность. Молчание согласия. Молчание людей, которые знают свою роль и готовы её исполнить.

— Тогда начинаем.

Я взял скальпель.

Металл холодно блеснул в свете ламп. Тонкое лезвие, острое как бритва. Инструмент жизни и смерти, который отделял здоровое от больного, живое от мёртвого.

— Разрез.

Скальпель коснулся кожи.

Первый разрез прошёл безупречно.

Лезвие скользнуло по коже легко, почти без сопротивления. Острый как бритва металл рассёк эпидермис, дерму, подкожную клетчатку. Тонкая красная линия протянулась от ключицы вверх и в сторону, открывая путь к глубоким структурам шеи.

Кровь выступила мелкими каплями — яркая, алая, живая. Но Тарасов уже был наготове. Электрокоагулятор коснулся кровоточащих точек, раздалось знакомое шипение, запахло палёным. Мелкие сосуды запаивались один за другим, и через несколько секунд поле было сухим.

Хорошо работает. Злится, но работает. Профессионал.

— Крючки, — скомандовал я.

Семён вложил мне в руки ранорасширители. Его пальцы слегка дрожали, но инструменты он держал правильно — рукоятками ко мне, рабочими концами в сторону раны.

Я развёл края разреза, обнажая желтоватую жировую ткань и розовые мышечные волокна. Подкожная клетчатка здесь была тонкой — Инга была худой, как большинство музыкантов, которые забывают есть во время репетиций.

— Глубже, — сказал я. — Тарасов, коагулятор наготове. Величко, держи края.

Слой за слоем я прокладывал путь к цели. Подкожная клетчатка — рыхлая, жёлтая, легко раздвигающаяся тупым инструментом. Поверхностная фасция — тонкая плёнка соединительной ткани, укрывающая мышцы. Подкожная мышца шеи — тонкий пласт, который я рассёк вдоль волокон.

— Осторожно, — пробормотал Тарасов. — Наружная яремная вена.

— Вижу.

Вена пульсировала прямо под моим скальпелем — синеватый тяж, наполненный тёмной венозной кровью. Одно неосторожное движение — и операционное поле зальёт. Придётся останавливать кровотечение, тратить время, терять обзор.

Я обошёл вену, отодвинув её в сторону тупым концом зонда. Осторожно, медленно, миллиметр за миллиметром.

— Лигатура на всякий случай, — сказал Тарасов. — Если она порвётся…

— Не порвётся. Но лигатуру подготовь.

Глубже. Лестничные мышцы — передняя, средняя, задняя. Между ними пролегали важные структуры: плечевое сплетение, подключичная артерия, подключичная вена. Ошибка здесь могла стоить не просто руки — жизни.

— Микроскоп.

Операционная сестра подкатила громоздкую конструкцию на колёсах. Операционный микроскоп — чудо современной оптики, позволяющее видеть структуры размером в десятые доли миллиметра. Без него работать в плечевом сплетении было бы самоубийством.

Я наклонился к окулярам, и мир изменился.

Под увеличением ткани выглядели совсем иначе. Не размытая масса розового и жёлтого, а чёткая структура. Волокна коллагена, переплетающиеся в замысловатые узоры. Мелкие сосуды, пульсирующие в такт сердцебиению. Нервы — тонкие белые нити, тянущиеся из глубины к поверхности.

И вот оно. Плечевое сплетение.

Клубок нервов, выходящих из позвоночника и разбегающихся по всей руке. Корешки С5, С6, С7, С8, Т1 — сливающиеся в стволы, стволы — в пучки, пучки — в отдельные нервы. Сотни волокон, сплетённых в тугой узел. Каждое отвечает за что-то своё. Движение большого пальца. Чувствительность мизинца. Сгибание локтя. Вращение запястья.

Шедевр эволюции. Произведение искусства.

Где-то там, в глубине этого клубка, сидел враг.

Но я его не видел.

— Чёрт, — прошептал я.

— Что? — Тарасов напрягся. — Кровотечение?

— Нет. Опухоль. Не вижу её.

— Как не видишь? Она же должна быть…

— Она там. Но она сливается с тканями. В покое её не отличить от нервной ткани.

Конечно. Я знал это заранее. Видел на УЗИ, как она прячется, мимикрирует, становится невидимой. Но одно дело знать теоретически, другое — столкнуться с этим на практике, когда твой скальпель в миллиметрах от жизненно важных структур.

Мне нужно было заставить её проявить себя.

— Семён.

— Да?

— Музыку.

Он понял без дополнительных объяснений. Мы обсуждали это заранее, репетировали несколько раз. Он знал, что делать.

Подошёл к стойке с оборудованием, где лежал заранее подготовленный планшет, подключённый к колонке. Нашёл нужный плейлист — скрипичные концерты, высокие ноты, максимальная частота.

Он нажал кнопку.

Скрипка запела.

Звук заполнил операционную — резкий, виртуозный, невозможно быстрый. Композитор написал эти каприсы как доказательство того, что человеческие руки способны на невозможное. И сейчас эта музыка должна была сделать ещё одно невозможное — разбудить спящего врага.

Я смотрел в микроскоп и ждал.

Сначала ничего. Ткани оставались неподвижными, мёртвыми под светом ламп. Нервы лежали тихо, сосуды пульсировали в обычном ритме.

Потом началось.

Едва заметное движение. Дрожь, пробежавшая по нервным волокнам. Как рябь на воде от брошенного камня.

Сильнее.

Нервы начали подрагивать. Вибрировать. Резонировать на высоких нотах скрипки.

И вдруг, в глубине сплетения, что-то вспыхнуло.

Не светом — движением. Маленький узелок, прилепившийся к нервному стволу, начал пульсировать. Раздуваться и сжиматься в такт музыке. Расталкивать соседние волокна, как живое существо, рвущееся на свободу.

— Вижу! — крикнул я. — Вижу её!

Опухоль была крошечной — размером с рисовое зерно, как я и предполагал. Розовато-серая, блестящая, почти неотличимая от окружающих тканей. Но сейчас она выдала себя. Сейчас она танцевала под музыку, показывая мне, где прячется.

Но радость была недолгой.

Вибрация опухоли запустила цепную реакцию.

Нервы вокруг неё начали дёргаться. Импульсы побежали по волокнам, как искры по бикфордову шнуру. От плечевого сплетения к шее, от шеи к груди, от груди…

— Тахикардия! — крикнул Артём. Его голос был резким, командным. — Пульс сто двадцать! Сто тридцать! Сто сорок!

Мониторы взорвались писком. Красные цифры замелькали на экранах, предупреждая о беде. Тревожные сигналы, один за другим, сливаясь в какофонию.

— Давление падает! Девяносто на пятьдесят! Восемьдесят на сорок!

Тело Инги дёрнулось.

Даже под действием миорелаксантов, даже в глубоком наркозе, рефлексы пытались взять верх. Мышцы напряглись, пытаясь выгнуть тело дугой. Руки дёрнулись в фиксаторах. Ноги забились о стол.

— Чёрт! — Тарасов отшатнулся от операционного поля. — Она уходит! Нервный шторм!

Я знал это. Знал и готовился к этому. Именно поэтому Ордынская была здесь.

— Лена! — крикнул я, не отрывая глаз от микроскопа. — Твой выход! Держи её!

Ордынская стояла у изголовья, её руки лежали на груди пациентки. Её лицо было белым как мел, глаза широко раскрыты от ужаса.

— Я… я не знаю как…

Операционная превратилась в ад.

Яркий свет бестеневых ламп бил в глаза, не оставляя места для теней. Мониторы надрывались в истерике — красные цифры метались по экранам, сирены выли.

Скрипка неслась из динамиков, заполняя пространство безумным каскадом нот, и этот контраст — высокое искусство и животный ужас смерти — бил по нервам сильнее любого крика.