Инга билась на столе.

Даже под наркозом и действием миорелаксантов, её тело содрогалось в конвульсиях. Не человеческие движения — механические, дёрганые, как у марионетки, которую дёргает за нитки сумасшедший кукловод. Спина выгибалась дугой, голова запрокидывалась, руки бились о фиксаторы с такой силой, что кожа на запястьях уже покраснела от ссадин.

Нервный шторм. Тот самый, которого я боялся. И, к которому готовился, конечно. Только вот заявление Ордынской…

Не сказать, что оно стало для меня неожиданностью. Я подозревал, что она с трудом владеет своим даром. И самым лучшим способом его развить было в режиме «Стресс-обстановки». Если она не справится, у меня на этот случай есть запасной план.

А пока… Я верю, что она справится.

— Пульс сто восемьдесят! — голос Артёма резал воздух, как скальпель. — Давление шестьдесят на тридцать! Мы её теряем!

Я стоял у операционного стола, руки в перчатках, скальпель в пальцах. Рана была открыта, нервы обнажены, опухоль пульсировала в глубине тканей, отзываясь на каждую ноту проклятой скрипки. Любое движение сейчас — и я перережу то, что резать нельзя. Любое касание — и она останется без руки. Или без жизни.

— Я же говорил! —голос Тарасова прорвался сквозь какофонию звуков. Визгливый, срывающийся на крик.

Он стоял у стены, отступив от стола на несколько шагов, и его лицо было белым как мел. Не от страха за пациентку — от страха за себя. От ужаса человека, который понял, что оказался в эпицентре катастрофы и не знает, как выбраться.

— Я же говорил, что это безумие! — он ткнул пальцем в сторону Ордынской. — Она убьёт её! Эта ведьма убьёт пациентку! Выключайте музыку, идиот! — это уже Семёну, который стоял у колонки с планшетом в руках. — Выключай немедленно!

— Если выключим — опухоль спрячется! — крикнул я. — Мы потеряем визуализацию!

— Да к чёрту визуализацию! Она умирает!

— Заткнись, Глеб! — голос Семёна прозвучал так неожиданно, что на мгновение все замерли. Даже мониторы, казалось, притихли.

Семён стоял у стены, и его лицо было совсем другим, чем я привык видеть. Не мягким. Жёстким. Злым. Решительным.

— Хватит ныть! — он шагнул к Тарасову, и тот невольно отступил. — Ты отказался оперировать — ладно! Ты не веришь в Лену — твоё право! Но хватит стоять и каркать! Лена — единственная, кто может сейчас помочь! Единственная! Так лучше бы поддержал, чем орать как истеричка!

Тарасов открыл рот, чтобы ответить, но Семён уже отвернулся от него. Отвернулся и посмотрел на Ордынскую.

А я посмотрел вслед за ним.

О да. Ожидаемо.

Ордынская стояла у изголовья операционного стола, там, где я поставил её в начале операции. Её руки висели вдоль тела, бесполезные, неподвижные. Лицо было серым, как больничная стена. Глаза пустыми, как окна заброшенного дома.

Она была парализована.

Не физически — ментально. Страх сковал её, как лёд сковывает реку. Она видела, что происходит, слышала крики, понимала, что от неё ждут чего-то, но не могла сдвинуться с места. Не могла протянуть руки. Не могла сделать то, ради чего я взял её в операционную.

— Лена! — крикнул я. — Лена, давай!

Она не отреагировала. Даже не моргнула.

— Двуногий!

Голос Фырка ворвался в мой разум, как ледяная вода.

Фамильяр сидел на операционной лампе, его маленькое тельце почти терялось в ярком свете. Шерсть стояла дыбом, глаза-бусинки горели тревогой.

— Она заблокирована! Страх перекрыл все каналы! Она не слышит тебя!

— Вижу!

— Пульс двести! — крикнул Артём. Его голос был уже не командным, а отчаянным. — Фибрилляция! Мы теряем её!

Инга выгнулась на столе так сильно, что я услышал, как хрустнули позвонки. Её рот раскрылся в беззвучном крике, глаза закатились, показывая белки. На губах выступила пена.

Ещё несколько секунд — и всё будет кончено. Сердце не выдержит такой нагрузки. Остановится, как перегоревший мотор.

— Молчать всем! — мой голос прорезал хаос, как нож прорезает масло. Не громкий — просто очень, очень чёткий. Голос человека, который знает, что делает.

Тарасов захлопнул рот. Артём замер с дефибриллятором в руках, готовый в любой момент к реанимации. Семён застыл у стены.

Скрипка всё ещё играла, мониторы всё ещё пищали, Инга всё ещё билась на столе. Но человеческие голоса умолкли.

Я обошёл операционный стол и остановился перед Ордынской. Близко, почти вплотную. Так близко, что мог видеть расширенные зрачки её глаз, капельки пота на верхней губе, мелкую дрожь, пробегающую по телу.

— Лена.

Она не ответила. Смотрела сквозь меня, как сквозь стекло.

— Лена, слушай меня.

Я взял её за плечи. Крепко, почти больно. Встряхнул — один раз, резко.

Её глаза дрогнули. Зрачки сфокусировались на моём лице.

— Вот так. Смотри на меня. Только на меня.

— Я… я не могу… — её голос был еле слышным, сдавленным. — Я не знаю как… я боюсь…

— Знаю. Ты боишься. Это нормально. Но сейчас тебе нужно сделать одну вещь. Только одну.

— Какую?..

— Не думай.

— Что? — она моргнула.

— Не думай. Не пытайся контролировать мозгом. Не пытайся понять, как это работает. Просто… — я сделал паузу, подбирая слова. — Просто захоти, чтобы она жила.

— Но я…

— Представь, что это твоё сердце бьётся там, на столе. Твоё собственное сердце, которое сейчас разорвётся от боли. Почувствуй это. И скажи ему — тихо. Спокойно. Мягко.

— Что… что сказать?

— Скажи: «Всё хорошо. Я здесь. Ты в безопасности».

Её губы задрожали.

— Но это же не моё сердце…

— Сейчас — твоё. Ты — её единственная надежда, Лена. Единственная ниточка, которая держит её в этом мире. Если ты отпустишь — она уйдёт. Если удержишь — она останется.

Я заглянул ей в глаза — глубоко, до самого дна.

— Ты можешь это сделать. Я знаю. Я видел.

— Двуногий! — голос Фырка был напряжённым. — Она всё ещё заблокирована! Страх не пускает!

— Помоги ей.

— Что?

— Подтолкни. Пробей блок. Ты можешь привести её ауру в чувство.

Пауза. Короткая, но ощутимая.

— Ты уверен? Это… это не совсем безопасно.

— Делай.

Фырк спрыгнул с лампы.

Я не видел, как он летел — он двигался слишком быстро. Просто в одно мгновение он был на лампе, а в следующее — на плече Ордынской.

Она вздрогнула. Как будто почувствовала. Хотя для такого сильного мага, как она… скорее всего почувствовала.

Её глаза расширились.

Точно. Она не могла видеть Фырка — никто, кроме меня, не мог, — но она чувствовала. Чувствовала фантомную тяжесть на плече. Чувствовала чужое присутствие. Чувствовала…

Фырк «укусил» её.

Не зубами, конечно. Ментальным импульсом. Короткий, резкий укол прямо в сознание — как удар тока, как ведро ледяной воды, как пощёчина спящему.

Ордынская вскрикнула.

И её глаза вспыхнули.

Фиолетовым.

Это не метафора или преувеличение — буквально вспыхнули. Радужки налились светом, ярким, потусторонним, нечеловеческим. Свет пульсировал в такт её сердцебиению, разгораясь с каждым ударом.

Биокинез.

Она шагнула вперёд — одним движением, без колебаний. Протянула руки и положила их на грудь Инги. Прямо поверх стерильной простыни, туда, где под рёбрами пыталось биться измученное сердце.

Воздух вокруг задрожал.

Я почувствовал это. Как будто атмосфера в операционной сгустилась, стала плотнее, тяжелее и невидимая сила сдавила пространство вокруг операционного стола.

Тело Инги обмякло.

Конвульсии прекратились — резко, мгновенно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Её спина опустилась на стол, руки перестали биться о фиксаторы, голова склонилась набок.

Она выглядела как человек, которого прижали к столу невидимой плитой. Неподвижная, расслабленная, спокойная.

— Ритм… — голос Артёма дрогнул. — Ритм стабилизируется! Сто сорок… сто двадцать… сто!

Он уставился на монитор с выражением человека, который видит чудо.

— Она… она держит её!