Я посмотрел на Ордынскую.

Она стояла неподвижно, руки на груди пациентки, глаза закрыты. Фиолетовое сияние окутывало её ладони, расползаясь по телу Инги, как светящийся туман. Её лицо было спокойным — не напряжённым, не испуганным. Спокойным, как у человека, который наконец-то нашёл своё место.

— Пульс восемьдесят! — доложил Артём. — Давление девяносто на шестьдесят! Она стабильна!

Я выдохнул.

Первый раз за последние… сколько? Минуту? Две? Казалось, что прошла вечность. Мой план сработал.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо. Лена, ты молодец. Держи её так. Не отпускай.

Она не ответила. Не уверен, что вообще слышала меня. Она была там, внутри, связанная с Ингой какой-то невидимой нитью.

Я повернулся к операционному столу.

Рана была всё ещё открыта. Опухоль всё ещё пульсировала в глубине тканей, отзываясь на музыку из динамиков. Нервы застыли в неподвижности — Ордынская держала их, не давая передавать импульсы.

Работа не закончена. Она только начиналась.

— Микроскоп, — скомандовал я. — Семен, Тарасов, ко мне. Хватит стоять у стены. Мне нужны ваши руки.

Тарасов не двинулся. Стоял и смотрел на Ордынскую с выражением, которое я не мог прочитать.

— Тарасов!

Он вздрогнул. Посмотрел на меня.

— Я… — его голос был хриплым. — Я не…

— Мне плевать, что ты «не». Иди сюда. Держи крючки. Делай свою работу.

Несколько секунд он смотрел мне в глаза. Потом кивнул, коротко и резко, и шагнул к столу.

Профессионализм победил страх. Как я и расчитывал.

— Семён, музыку тише. Не выключай, просто тише. Мне нужна вибрация, но не такая громкая.

Он повернул регулятор. Скрипка стала тише, мягче, но не замолчала.

— Артём, следи за показателями. Если что-то изменится — свисти.

— Понял.

Я наклонился к микроскопу.

Пора заканчивать начатое.

Мир через микроскоп был другим.

Узким, сфокусированным, невероятно детальным. Реальность сжалась до маленького круга света, в котором каждое волокно, каждый сосуд и клетка были видны как на ладони. За пределами этого круга не существовало ничего — ни операционной, ни команды, ни страха. Только ткани. Только работа. Только цель.

Плечевое сплетение лежало передо мной, как карта неизведанной территории. Нервные стволы — белые, блестящие, похожие на туго натянутые струны — расходились веером от позвоночника к руке. Сосуды пульсировали между ними, неся кровь к тканям и обратно. Соединительная ткань оплетала всё это паутиной, скрепляя в единое целое.

И посреди этой сложной архитектуры — она.

Опухоль.

Маленький узелок, размером с рисовое зерно. Розовато-серый, блестящий, почти неотличимый от окружающих тканей. Но сейчас, под музыку скрипки, она выдавала себя.

Она пульсировала.

Среди неподвижных нервов — которые держала Ордынская своей силой — одна точка продолжала жить. Вибрировала в такт мелодии, раздуваясь на высоких нотах и сжимаясь на низких. Как живое существо, пойманное в ловушку.

Она пела вместе со скрипкой. И эта песня её могла убить.

— Вижу цель, — сказал я. — Начинаю выделение.

Микроскальпель в моей руке был продолжением моих пальцев. Тонкое лезвие, острое как бритва, способное рассечь волос вдоль. Инструмент для работы на границе возможного.

Я коснулся ткани.

Первый разрез — вокруг опухоли, отделяя её от соединительнотканной оболочки. Осторожно, миллиметр за миллиметром. Лезвие скользило по краю образования, не касаясь его, не тревожа. Как скульптор высекает статую из мрамора, убирая лишнее и оставляя суть.

— Крючок влево, — скомандовал я Тарасову.

Он повиновался молча. Его руки не дрожали — профессионал, какие бы демоны ни терзали его душу.

Опухоль продолжала пульсировать. Музыка помогала — как это ни странно звучит. Каждая вибрация немного отслаивала образование от окружающих тканей, показывая границу между больным и здоровым. Как будто опухоль сама хотела вырваться на свободу.

Или убить свою хозяйку, пытаясь это сделать.

— Коагулятор.

Тарасов подал инструмент. Я прижёг мелкий сосуд, питающий опухоль. Шипение, запах палёного — и кровотечение остановлено.

Глубже.

Опухоль обнажалась передо мной, как луковица, с которой снимают шелуху. Слой за слоем, оболочка за оболочкой. Она была больше, чем казалось на УЗИ — не рисовое зерно, а скорее горошина. Маленькая, но достаточно большая, чтобы убить.

— Артем?

— Пульс стабильный, — доложил Артём. — Восемьдесят два. Давление сто на семьдесят.

Хорошо. Ордынская держит.

Я покосился на неё краем глаза — не отрываясь от микроскопа, просто скользнув взглядом. Она стояла в той же позе, руки на груди пациентки, глаза закрыты. Фиолетовое сияние пульсировало вокруг её ладоней, слабое, но устойчивое. На её лице застыло выражение глубокой концентрации.

Она справлялась. Пока справлялась.

Скальпель снова коснулся ткани. Я обходил опухоль по кругу, отделяя её от нервных волокон. Это была самая опасная часть. Здесь, на границе с нервом, одно неверное движение могло стоить Инге руки.

Опухоль не хотела отпускать. Она вросла в нервный ствол, как омела врастает в дерево. Тонкие отростки тянулись от неё к здоровым волокнам, переплетаясь с ними, сливаясь.

— Ножка, — пробормотал я. — Вижу ножку.

Место крепления опухоли к нерву. Самая толстая, самая прочная часть. Там, где образование буквально срослось с нервной тканью.

Перерезать её и опухоль будет удалена. Но если я задену сам нерв…

— Пинцет.

Тарасов подал инструмент. Я захватил опухоль, слегка оттянул её от нерва. Ножка натянулась, показывая точку соединения.

Там. Прямо там. Один разрез.

Я поднёс скальпель к ножке.

И опухоль взорвалась вибрацией.

Не знаю, что произошло. Может, музыка достигла резонансной частоты. Может, моё прикосновение спровоцировало реакцию. Но опухоль вдруг запульсировала с такой силой, с такой амплитудой, что я физически почувствовал вибрацию через инструмент.

И Инга дёрнулась.

Даже под магическим прессом Ордынской, даже в глубоком наркозе — она дёрнулась. Рефлекторная реакция на боль, которую не могли подавить ни химия, ни магия.

— Держу!!! — крик Ордынской прорезал воздух.

Я поднял глаза от микроскопа.

Она стояла в той же позе, но всё изменилось. Её лицо было искажено от напряжения, жилы вздулись на шее и висках. Фиолетовое сияние вокруг рук стало ярче, почти ослепительным. Из её носа текла кровь — тонкая алая струйка, стекающая по губам и подбородку.

Но она не отпускала.

— Держу! — повторила она, и её голос был хриплым, надломленным, но твёрдым. — Режьте! Я… я держу!

Черт, какая же она молодец.

Эта девчонка, которую все считали бесполезной обузой. Которую Тарасов называл ведьмой. Которая сама не верила в свои силы.

Она держала.

Держала человеческую жизнь в своих руках. Буквально!

И не отпускала, несмотря на боль, несмотря на кровь, несмотря на страх.

— Молодец, — сказал я. — Держи ещё чуть-чуть. Я почти закончил.

Вернулся к микроскопу.

Опухоль всё ещё вибрировала, но слабее. Ордынская давила её своей силой, не давая разогнаться до опасной амплитуды.

Ножка. Вот она. Натянутая, как струна.

Один разрез.

Я сделал движение.

Лезвие вошло в ткань — точно, чисто, без колебаний. Прошло сквозь ножку опухоли, отделяя больное от здорового. Микроскопическое движение, занявшее долю секунды.

И опухоль отделилась.

Я почувствовал это мгновенно — как натяжение исчезло, как образование освободилось от своего якоря. Захватил его пинцетом, потянул вверх.

Маленький комочек ткани вышел из раны. Розовато-серый, блестящий от крови. Он лежал в моём пинцете и больше не вибрировал.

Камертон замолчал.

— Музыку стоп! — скомандовал я.

Семён ударил по кнопке. Скрипка оборвалась на полуноте.

Тишина.

Только мониторы тихо пищали, аппарат ИВЛ мерно шипел, где-то за стеной гудела вентиляция. Но после безумного хаоса последних минут это казалось оглушительной, давящей тишиной.