— Следующий такт, — сказал я. — Анна. Отпускайте.

Она услышала. Сквозь подвал, сквозь лампу, сквозь много лет, команду она услышала, и на некоторое время её взгляд собрался, нашёл меня над столом.

— Отпускаю, — выговорила она. — Работай. Не смей останавливаться, я тебя знаю.

И снова ушла туда, под лампу.

Дальше я работал так, как не работал никогда. Руки вели такт, счёт вслух, доля, «чисто», передача, а она кричала про подвал, про счёт на стене, до которого не дотянуться, про вежливого человека, и каждый её крик я укладывал туда же, куда всю ночь укладывал цифры Тарасова, в работу. После. Всё после.

— Командир… — голос Тарасова пробился сквозь помехи, и по этому голосу я понял всё до слов. — Ресурс на исходе. По измерителю остались последние доли.

Коридор перед кабинетом Государя Серебряный выбрал сам, ещё на лестнице, на ходу, тем же расчетом, каким выбирал точки все тридцать лет службы. Прямой, сорок метров, без ниш и боковых дверей, ковровая дорожка глушит шаг, единственная люстра в дальнем конце. Здесь негде обойти и не за что спрятаться, а прятаться он и не собирался.

Он встал посередине, снял с запястья треснувший артефакт связи и убрал в карман, чтобы не мешал. Руки после двух часов на контуре подрагивали, он сцепил их за спиной.

Охрану с этажа он снял своим приказом ещё из операционной, через дежурного, все наличные менталисты держали больничное крыло, и менять этот приказ он не стал. Против того, кто поднимался сейчас по лестнице, число не значило ничего, число значило только счёт потерь.

Радулов вышел из полумрака дальнего конца, из-за поворота, и остановился в десяти шагах. Серая арестантская роба сидела на нём, как сидит на иных костюм, тени с ним не пришли, он оставил их внизу, и Серебряный отметил это со странным, неуместным уважением. На разговор этот человек шёл один.

— Магистр, — сказал Радулов. — Отойдите. Моё дело к вам не относится.

— Знаю, — спокойно сказал Серебряный. — Потому и стою здесь.

Радулов посмотрел на него внимательнее, тем самым взглядом, каким читают документ.

— Вы пусты, Игнатий. Вы двое суток не спали и два часа держали чужой рассудок на весу, я слышу это по вашему контуру, он звенит, как перетянутая струна. Вы проиграете этот бой до первого удара, и вы это знаете лучше меня. Зачем?

— Затем, что таков порядок, — сказал Серебряный. — Между вами и этой дверью положено стоять мне. Я стою.

Больше слов не было. Двое стояли на ковровой дорожке друг напротив друга, без единого жеста, и человеку со стороны коридор показался бы мирным, беседа окончена, господа расходятся.

Воздух между ними задрожал. Мелко, как дрожит он над раскаленным асфальтом, люстра в дальнем конце мигнула, по стёклам портретов вдоль стен прошёл тонкий звон.

Серебряный держал. Он держал восемь секунд, и эти секунды были лучшей работой за тридцать лет его службы, он знал это точно, потому что видел по чужому лицу, Радулов перестал читать и начал работать.

На девятой секунде струна лопнула.

Боли не было. Он обнаружил себя на полу, щекой в ворсе ковровой дорожки, и в собственном теле, от шеи и ниже, стояла полная тишина. Сознание ему оставили, и Серебряный оценил расчёт, выключили его ровно настолько, насколько требовалось, ни на милиметр глубже.

Радулов задержался у его лица, Серебряный видел только арестантские ботинки в шаге от глаз.

— Порядок соблюден, магистр, — произнёс он сверху, без насмешки. — Вы стояли.

— Последняя доля, — сказала Зиновьева тихо. — По измерителю остаток на дне шкалы. Илья Григорьевич, это всё.

Анна уже не кричала. Последние три такта она лежала тихо, с открытыми глазами, и губы её двигались, считая, я видел этот счёт, один, два, три, тот самый, со стены, до которой было не дотянуться. Давление стояло на нижней точке невозврата, вплотную к черте, и черту не переходило.

— Анна, — позвал я. — Последняя. Отпускайте.

Счёт на губах остановился. Она перевела глаза с потолка на меня, и взгляд был ясный, до самого дна.

— Отпускаю, — сказала она.

Последняя доля шла через меня медленно, тяжелее всех прежних, свет её был глуше, гуще, янтарь на самом дне банки, и тянулась она долго. Лена довела её до отрыва не с первого счёта.

Руки биокинетика дрожали, из носа у неё шла кровь, и тёмные дорожки засохли на подбородке и на запястьях, там, где она стирала их, не разнимая ладоней.

— Чисто, — прошептала она.

Айла сошла со стены, забрала у Фырка последний свет и унесла сквозь бетон.

Монитор дал ровный звук. Без срыва, без агонии на кривой, линия просто выпрямилась, как выпрямляется натянутая нить, когда её отпускают с одного конца. Я стоял над столом и смотрел на эту прямую, руки мои были опущены, впервые за ночь им нечего было держать.

— Асистолия, — голос Тарасова шёл сквозь помехи протокольно. — Реанимационные мероприятия не показаны, соответствуют воле пациента, зафиксированной письменно. Время смерти четыре часа пятьдесят одна минута. Операция завершена. Командир… Илья. Она отдала всё до капли. Я таких кривых никогда не видел.

Лена опустилась на табурет Серебряного, к изголовью, и закрыла лицо ладонями, испачканными кровью. Операционная сестра выключила аварийную сигнализацию монитора, и в наступившей тишине стало слышно, как за стенами здания, далеко и глухо, идёт бой.

Я закрыл матери глаза. Ладонь не дрогнула, на это меня ещё хватило, и я стоял, держал её на остывающем лбу и не убирал.

Подбородок Серебряному развернуло падением к дальнему концу коридора, и всё, что происходило у двери, он видел. Это тоже была точность, теперь он понимал её до конца, ему оставили глаза, потому что свидетель был предусмотрен.

Радулов подошёл к двери кабинета. Массивные резные створки, бронза ручек, за этими створками Серебряный отстоял тысячу докладов, и ни разу, ни при каком докладе, они не были заперты. Государь не запирал свой кабинет из принципа, который Серебряный знал и никогда не одобрял.

Радулов взялся за обе ручки и распахнул створки разом, в стены.

В кабинете горела одна настольная лампа. За столом, на своём месте, сидел Александр Четвёртый, без кителя, в белой рубашке, и перед ним на столе не лежало ни одной бумаги. Охраны в кабинете не было. Адъютанта не было. Он сидел один, руки на столешнице, и по тому, как он сидел, Серебряный понял с пола, с сорока метров, что Государь ждал этой двери так же, как человек в кубе ждал своей.

Император поднял глаза на вошедшего.

Наступила мертвая тишина. Двое смотрели друг на друга через порог, и ни один не заговорил.

Молчание в кабинете длилось долго, Серебряный, лежавший на ковровой дорожке в сорока метрах от порога, считал его по ударам собственного пульса. На счёте около тридцати Радулов заговорил.

— Вы знали, что я приду, — сказал он. — Ни охраны, ни бумаг на столе. Кабинет не заперт.

— Он не заперт сорок лет, — сказал Император. — Садитесь, Григорий Филиппович. В ногах правды нет, а разговор у нас с вами длинный.

Радулов стоял в трёх шагах от порога, руки за спиной, в серой робе, и Серебряный с пола видел обоих, одного в профиль, второго прямо, через распахнутые створки.

Мысль о том, почему ему оставили глаза и слух, он додумал до конца ещё на ковре, до открытия дверей. Пропуск в кабинет Радулов взял силой на лестнице, а здесь ему требовался свидетель.

Триумф без зрителя не считается состоявшимся, это Серебряный знал по тридцати годам работы с людьми, полагавшими себя вершителями, и оттого, что сильнейший разум Империи подчинялся тому же мелкому закону, что и растратчик из губернского казначейства, магистру на полу было почти спокойно.

— Я пришёл не мстить, — сказал Радулов. — Удивлены? Мстить вам не за что. Ваш отец был единственным человеком в этой стране, который смотрел на Искру трезво. Пакт четыре качал силу из ямы, не спрашивая, чья она и надолго ли её хватит. Ваш отец первым задал вопрос вслух и первым начал искать ответ. Программа задумывалась им как узда. Приручить Искру. Вывести её из ямы на свет, поставить под учёт, селекцию и государственную руку. Он начал эту работу. Я её закончил. То, что стоит сейчас над городом, это не мор, ваше величество. Это перепись. Первая честная перепись силы за четыре тысячи лет.