Груздин покачал головой, в его глазах читалась смесь восхищения и недоумения.

— Вы все там какие-то ненормальные. Готовы жизнь положить за своих пациентов.

— Мы не ненормальные. Мы просто помним, зачем когда-то давали клятву Гильдии.

— Не пойму я вас, муромских, — Груздин с искренним недоумением развел руками. — У вас что, сердца из камня сделаны?

— Нет. Просто мы умеем правильно расставлять приоритеты. И еще… мы доверяем друг другу. Я сейчас доверяю Илье Разумовскому жизнь моего сына. Это высшая, абсолютная степень доверия, какая только возможна между лекарями.

И это была чистая правда.

Я сидел в глубоком кожаном кресле у окна, даже не попытавшись занять более формальное место за огромным столом для совещаний. Слишком устал для соблюдения субординации, слишком вымотан для пустых формальностей.

Реанимационный костюм все еще был на мне — влажный от пота, пропитанный резким запахом дезинфектантов. Одноразовая маска болталась на одном ухе.

Я должен был переодеться. Должен был принять душ, выпить чашку горячего, крепкого кофе, привести себя в относительный порядок перед обязательным докладом начальству.

Но на все это сейчас просто не было сил. Все силы, до последней капли, остались там, в детской реанимации, у постели маленького мальчика, ушли на спасение его жизни. Я смотрел в одну точку — на старое пятно от кофе на широком подоконнике.

Древнее, бурое, въевшееся в белую краску. Кто-то когда-то, много лет назад, поставил горячую чашку без блюдца. Совершенно незначительная мелочь, бытовая небрежность, но именно она сейчас полностью захватила мое внимание.

Странно, как человеческий мозг цепляется за такие вот незначительные, случайные детали в переломные моменты. Это какой-то способ защиты от информационной и эмоциональной перегрузки?

Отчаянная попытка найти что-то простое, стабильное в мире, где шестилетние дети умирают от искусственно созданных вирусов, а ты вынужден нарушать все мыслимые законы, чтобы их спасти?

— … учитывая все вышесказанное, я считаю, что применение экстракорпоральной мембранной оксигенации в данном, конкретном, клинически безнадежном случае было единственно верным, хотя и крайне рискованным решением, — голос Киселева доносился до меня как будто сквозь толстый слой ваты. — Хотя, безусловно, нельзя не отметить колоссальные риски. Тромбоз системного контура, газовая и воздушная эмболия, массивное кровотечение из места канюляции, развитие системных инфекционных осложнений…

Киселев перечислял возможные риски как заученную мантру. Типичная реакция хирурга старой школы — в первую очередь прикрыть собственную задницу, подробно перечислив в протоколе все возможные осложнения. Чтобы потом, если что-то пойдет не так, с чистой совестью заявить: «А я ведь предупреждал!». Это любимая фраза всех медицинских перестраховщиков.

— Риски есть всегда, Игнат Семенович, — отрезала Кобрук со своего места во главе стола. — Вопрос всегда в соотношении потенциального риска и ожидаемой пользы. Целитель Разумовский абсолютно правильно оценил ситуацию. Без применения ЭКМО ребенок был бы мертв уже.

Правильно оценил…

Фырк материализовался на подоконнике, рядом с тем самым кофейным пятном.

— Эй, двуногий! Ты еще с нами или уже в астрале витаешь? Они тут твои утренние подвиги обсуждают, поют дифирамбы твоему героизму, а ты сидишь как зомби! Хоть бы улыбнулся для приличия, показал бы, что тебе приятно!

— Отстань, — мысленно, почти безэмоционально ответил я. — Я думаю.

— О чем это ты так напряженно думаешь? О том, как круто ты сегодня всех сделал? Как в очередной раз показал этим провинциальным лекарям высший класс? Или, может, о том, что едва не сам приступ не схватил, когда сердце этого пацана остановилось?

И то, и другое. Но больше всего — о времени. О том, что его катастрофически, преступно мало.

Я думал о Мишке Шаповалове.

Маленькое тельце, подключенное к этому огромному, монструозному аппарату. Десятки прозрачных трубок, по которым непрерывно течет его кровь — темная, венозная из тела в машину, и ярко-алая, артериальная из машины обратно в тело.

Бесконечный, искусственный цикл, поддерживающий в нем жизнь.

ЭКМО — это не лечение. Это всего лишь костыль, временный протез для умирающих, отказавших органов.

Да, мы выиграли для него время. Но сам вирус «стекляшки» никуда не делся. Он все еще там, в каждой клетке его тела, он продолжает свою тихую, разрушительную работу. Кристаллы растут, ткани деградируют, воспаление медленно, но верно прогрессирует.

Если я в ближайшее время не найду настоящее, эффективное лекарство, а не просто симптоматическую поддержку, — Мишка умрет.

Может, не сегодня, не завтра, но через три-четыре дня точно. ЭКМО не может работать вечно. Канюли рано или поздно тромбируются, тончайшая мембрана оксигенатора забивается продуктами распада, начнется гемолиз — массовое разрушение эритроцитов.

Осложнения неизбежны, как восход солнца.

А сколько еще таких Мишек сейчас лежит в нашей больнице? Десятки? А скоро будут сотни?

Эпидемия набирает обороты, как снежный ком, летящий с горы. Каждый день все новые и новые случаи — пять, десять, пятнадцать.

И с каждым днем я вижу все больше и больше именно таких, тяжелых, молниеносных форм. Словно вирус на ходу адаптируется, мутирует, становится все более агрессивным.

— Разумовский? — голос Кобрук, резкий и властный, вырвал меня из мрачных, затягивающих размышлений. — Илья Григорьевич, вы как? С вами все в порядке?

Я медленно повернул голову, с трудом сфокусировал взгляд на ее лице. Обычно холодное, отстраненное, почти непроницаемое, сейчас оно выражало нечто совершенно непривычное.

Беспокойство? Сочувствие?

Железная леди оттаивает. Спасение ребенка самого начальника хирургии — достаточно веская причина для проявления человечности. Или она просто боится, что я сейчас сломаюсь?

— Все в порядке, Анна Витальевна, — ответил я, с усилием выпрямляясь в кресле. Спина протестующе хрустнула — болезненное напоминание о ночи, проведенной в неудобной позе над записями профессора Снегирева. — Просто думаю. Анализирую. Нужно работать дальше.

— Может, отдохнешь сначала? — неожиданно предложил Киселев, и в его голосе не было привычного сарказма. — Илья, ты три часа простоял у аппарата ЭКМО, не разгибаясь. До этого, я так понимаю, всю ночь не спал. Ты же на самом пределе.

На пределе? Я даже не знаю, где находится мой предел.

В прошлой жизни, во время первой волны эпидемии, я работал по тридцать шесть, а то и по сорок восемь часов подряд. Спал по три часа в сутки прямо в ординаторской, жил на крепком кофе и дешевых энергетиках. И ничего, не умер. Хотя пару раз был очень близок к этому.

— Отдохну, когда мы найдем лекарство от «стекляшки», — отрезал я. — Время — это единственная роскошь, которую мы сейчас не можем себе позволить.

Кобрук слегка наклонила голову, изучая меня с каким-то новым, непонятным интересом, как энтомолог изучает редкий, уникальный экземпляр насекомого.

— Кстати, об этом. Не хочешь задокументировать сегодняшнюю процедуру ЭКМО? Составить подробный протокол для педиатрических случаев? Это было бы неоценимым вкладом в развитие имперской медицины. Первое задокументированное применение ЭКМО у ребенка в нашей больнице, а возможно, и во всей губернии…

— Не сейчас, — я решительно покачал головой, прерывая ее. — Протоколы, научные статьи, доклады на конференциях — все это подождет. Сейчас у нас совершенно другой приоритет — найти настоящее, эффективное лекарство. И, кажется, у меня есть все необходимое для этого.

Записи профессора Снегирева. Вот где нужно искать ответ на все мои вопросы.

— Анна Витальевна, — я посмотрел на Кобрук, намеренно меняя тему. — Вам удалось устроить магистра Серебряного в лабораторию? Как там поживает наш менталист-манипулятор?

Она коротко, почти с удовлетворением, кивнула.