Вот за это, Денис, тебя и не любят.

Ты прав, только ты говоришь это так, что хочется треснуть тебя по лбу распечаткой. Не потому что ошибаешься, а потому что не оставляешь ни одного шанса собеседнику сохранить лицо. Ты выкладываешь ошибки подряд, как патологоанатом выкладывает органы из вскрытой грудной клетки. С такой же аккуратной деловитостью.

Саша сейчас стоит в центре палаты, прямая и бледная, и её самооценка получает подряд четыре удара в морду.

Но она выдерживает.

— Какой у вас план, лекарь Грач? — спросила Зиновьева ровно, без тени обиды.

— Нимодипин болюсно, потом инфузия под контролем давления, — чётко ответил Грач. — Блокатор кальциевых каналов нового поколения, проходит через гематоэнцефалический барьер, работает именно по тому рецепторному пути, который сейчас заблокирован. Плюс ударная доза цитиколина. Нейропротектор, мембраностабилизатор, поддерживает фосфолипидный состав нейрональных мембран. Плюс эритропоэтин в нейропротекторной дозе, подстегнуть восстановление. И разумеется, полная отмена вашего нитропруссида, иначе мы будем на каждом шагу получать конфликт препаратов.

Чётко. По уму. В шестёрку из шести.

Я мысленно аплодировал. Денис, ты не самый приятный человек, но ты делаешь своё дело лучше, чем большинство известных мне врачей. Нимодипин в самую десятку. Цитиколин правильно. Эритропоэтин изящно, так в провинции не думают. Саша бы додумалась до нимодипина, если бы у неё было ещё двенадцать часов. А у нас нет.

Спасибо тебе, Денис. Только молчи, пока я не смогу тебе это сказать вслух. Потому что вслух я тебе скажу ещё и про твоё поведение. И про тон. И про то, что ты в палате у умирающего коллеги разбираешь чужие промахи, а не работаешь.

Но спасибо. И тут заговорил Серебряный.

— Не советовал бы, — произнёс магистр ровно, не глядя в сторону Грача. Я по звуку понял, что он поворачивается к Семёну. — Молодой человек, как вас?

— Величко, — отозвался Семён. — Семён.

— Семён, — произнёс Серебряный с той благородной интонацией, которая у менталистов высшего ранга получается по умолчанию. — Не готовьте никаких болюсов. Химия сейчас бесполезна и вредна.

Грач резко развернулся. Я услышал шорох халата и быстрый шаг.

— Простите, ваше сиятельство, — сухо произнёс он, — это, по-вашему, как понимать?

— Я завершил первичный астральный скан, — спокойно ответил Серебряный. — То, что ваш бурундук описывает как «лёд», — это не лёд и не барьер. Это энергетический стазис. Яд в сочетании с катализатором перевёл Искру мастера-целителя в режим консервации. Защитная реакция, чтобы не выгорела до нуля при перегрузке. В результате, его собственная астральная система сейчас работает в минимальном дежурном режиме, как оставленный на зиму котёл: поддерживает жизнь, но не пропускает внешние сигналы. Внутрь можно попасть только через ментальный доступ.

Я мысленно усмехнулся. Игнатий, ты тоже прав, но не до конца.

— И как вы предлагаете попасть внутрь? — спросил Грач холодно.

— Узконаправленный ментальный импульс в центр моста мозга, — так же ровно ответил Серебряный. — Доза рассчитывается по моей формуле, не по стандарту Сеченовской школы. Я раскалываю стазис одним точечным ударом. Искра снова начинает работать, пациент возвращается в сознание. Пять минут и ваши нимодипины не понадобятся.

— Вы себя слышите, ваше сиятельство? — Грач почти смеялся. — При давлении внутри черепа, которое у него сейчас, а оно повышено, я это вижу по глазному дну, Семён, посветите-ка фонариком. Ваш импульс вызовет сосудистый спазм в непредсказуемых зонах. Мозг у пациента сейчас такой хрупкий, что…

— Лекарь Грач, — голос Серебряного стал на полтона холоднее, — при всём уважении, вы мыслите категориями прошлого века. Ваша химия не дотянется до астральной плоскости. Вы можете влить в пациента сколько угодно блокаторов кальциевых каналов, они будут работать на уровне молекулярных взаимодействий, но не снимут стазис Искры. Зонд через эту стену не проходит.

— А ваш импульс, — парировал Грач, — проходит через стену, но разрушает всё, что по обе её стороны!

Идиоты.

Я лежал в центре и мысленно хватался за голову, которой не мог пошевелить.

Идиоты. Гениальные идиоты, каждый прав ровно наполовину. Они смотрят на слона с разных сторон. Грач ощупывает хобот и требует признать, что это змея. Серебряный ощупывает ногу и требует признать, что это колонна. А слон, он цельный. Лекарство от яда не работает без снятия стазиса Искры. Снятие стазиса не работает без лекарства от яда. Действовать нужно одновременно, синхронно, под взаимным контролем.

Но как им это объяснить, если каждый уверен, что второй недоразвитый?

Я мысленно застонал.

А они уже начали.

Я почувствовал, как рядом с моей левой рукой кто-то быстро щёлкнул. Видимо Грач открыл ампулу и набрал в шприц содержимое. Тихий хлопок резиновой крышечки. Рядом негромкий звяк стекла.

— Семён, — произнёс Грач, — давайте катетер. Я ввожу нимодипин. С моей ответственностью.

— Я не буду ассистировать без распоряжения Александры, — сухо отозвался Семён.

Молодец, Сеня. Я мысленно обнял его. Держись, парень.

— Я старше вас по рангу, подмастерье, — отрезал Грач. — И старше целительницы Зиновьевой по профильной компетенции. Давайте шприц.

Семён молчал. Я услышал, как он оглянулся на Зиновьеву. Я его не видел, но движение воздуха и тишину в этой стороне палаты я прочитал чётко.

— Отдай ему катетер, Семён, — устало произнесла Зиновьева после паузы. — Если он ошибётся, то ошибку будем разбирать. Если окажется прав — поблагодарим.

Саша, железная, разумная Саша. Спасибо, что не стала упираться из принципа.

Грач взял катетер. Я почувствовал холодок по левой вене. Он ввёл препарат. Нимодипин.

И одновременно, с противоположной стороны я почувствовал, как над моим лбом зависла рука. Не прикасалась. Висела в полутора сантиметрах. От неё шёл холод. Тот самый, особенный, астральный холод, которого в физическом мире не бывает. Серебряный собирал импульс.

— Я вам говорил, — произнёс Грач в пространство, — не делайте этого синхронно с моей инфузией.

— А я вам говорил, — так же холодно отозвался Серебряный, — что ваша инфузия бесполезна. Поэтому я работаю параллельно, не конфликтуя с вами.

Они работали. Одновременно. Независимо друг от друга. Каждый по-своему.

И я почувствовал, как у меня в голове начинает ломить.

Сначала еле слышно, на пределе чувствительности: тёплая волна по левой половине (нимодипин пошёл через гематоэнцефалический барьер и начал расслаблять спазмированные сосуды) и одновременно холодная справа (ментальный зонд Серебряного тронул мост мозга). Две волны тёплая и холодная встретились где-то в районе среднего мозга.

И начали взаимно усиливаться.

Нимодипин расширил сосуды и они увеличили объём крови в черепе. Увеличенный объём крови при закрытой черепной коробке это рост внутричерепного давления. А на выросшее ВЧД Серебряный налил сверху свой импульс, рассчитанный на нормальные параметры.

В голове у меня заплескало.

Я услышал, как кардиомонитор за спиной дал резкий, тревожный сигнал. Только что ровный пульс, восемьдесят пять провалился. Семьдесят. Шестьдесят. Пятьдесят.

Давление, которое монитор считывал каждые пять минут, наверняка тоже поехало вниз. Я не видел цифр, но чувствовал классические признаки нарастающего внутричерепного кризиса: ломоту в висках, тупой давящий зажим на глазные яблоки изнутри.

Серебряный на секунду замер.

— Странно, — произнёс он. — Поле дрогнуло.

— Я вам говорил! — рявкнул Грач. — Это ваш импульс! Прекращайте!

— Это ваш нимодипин! — отрезал Серебряный. — Откатите инфузию!

— Не я открыл капельницу!

— И не я создал стазис!

Внутри головы у меня заколотило. Если бы я мог — я бы уже стонал. Возможно, кричал.

Но я не мог.

Только лежал и молча наблюдал, как два гениальных упрямца медленно, методично разваливают то, что их коллеги сутки тащили из небытия.