Ворон повернул голову, разглядывая Фырка одним глазом. Чёрная бусина зрачка, в которой плескалось три с лишним столетия жизни, скользнула по окровавленному боку, по намокшим штанишкам, по дрожащим лапам. Потом вернулась к морде. К глазам.

— Пушистый, — произнёс Ворон медленно, и в его скрипучем голосе прорезалось что-то похожее на терпение пожилого родственника, объясняющего ребёнку, почему нельзя прыгать с крыши с зонтиком. — До Мурома сто тридцать километров. Может, сто сорок по прямой. Посмотри на себя. Ты кусок фарша в кедах. У тебя содрана шкура от лопатки до бедра, ты потерял крови больше, чем весит твоя селезёнка, и у тебя обожжено ухо, на случай если ты забыл. Мы сдохнем от кровопотери и обморожения ещё над Судогдой. Я не почтовый голубь. И ты не почтовый голубь. Ты бурундук с крыльями, которых, между прочим, у бурундуков быть не должно, но это отдельный разговор.

Он отвернулся и принялся перебирать клювом перья на груди. Жест машинальный, птичий, не имеющий отношения к чистоте оперения, а имеющий отношение к нервам. Так люди барабанят пальцами по столу, когда не хотят смотреть собеседнику в глаза.

Фырк собрал силы. Все, какие оставались. Поднялся на все четыре лапы, хотя задняя левая подламывалась при каждом шаге, и подковылял к Ворону. Близко. Так близко, что чувствовал запах старых перьев и металлический привкус руны от браслета.

Ворон покосился на него, но не отодвинулся.

— Мой Двуногий меня видел, — сказал Фырк, и голос его изменился. Стал жёстче. — У нас с ним связь, Ворон. Не та, которая у каждого хранителя с его подопечным. Настоящая. Истинная. Он меня чувствует, а я чувствую его, и мне плевать, на браслеты и расстояния. Связь! Вот что важно!

Ворон молчал. Перестал перебирать перья и смотрел на Фырка обоими глазами, наклонив голову так, что клюв был направлен точно между ушей бурундука.

— Он гений, — продолжал Фырк, и слова полились сами. — Он людей с того света голыми руками достаёт. Я видел, как он оперирует, как он диагностирует, как он творит вещи, которые ни один лекарь в этой империи повторить не способен. Если мы доберёмся до него — он тебе этот рунный браслет вместе с лапой отпилит и новую пришьёт, ещё лучше прежней. Я не шучу. Он реально это может. У него дар, какого я за всю свою жизнь не встречал. Он нас спасёт.

Пауза. Ветер свистнул между антеннами, швырнул в морду горсть ледяной крупы.

— Но сначала, — Фырк посмотрел Ворону прямо в чёрный птичий глаз, — мы должны спасти его людей.

Ворон смотрел на маленького окровавленного бурундука, который вытащил его из клетки. Который мог бы не вытаскивать. Мог бы просто пробежать мимо, нырнуть в вентиляцию и бежать, не оглядываясь. Ему ничего не стоило.

У духов есть понятие долга. Не человеческое, размытое, с оговорками и условиями. Духовное. Абсолютное. Ты спас мне жизнь — я должен. Точка.

Ворон каркнул, с досадой, которая была направлена не на Фырка, а на весь мир.

— Твой Двуногий, — процедил он, — лучше бы оказался хотя бы вполовину тем, кем ты его описываешь. Потому что если нет, я буду очень недоволен. А недовольный ворон — это, поверь мне, зрелище, которого ты не захочешь увидеть.

Он расправил крылья. Сложил. Снова расправил, проверяя амплитуду.

— Своими крыльями мы не дойдём, — сказал он уже деловым тоном. — Ты это понимаешь, пушистый? Своим ходом мы не дотянем. Ни ты, ни я. Мне нужны чужие колёса.

— Трасса, — сказал Фырк.

— Трасса, — согласился Ворон. — Вниз. К дороге. И если там не найдётся ничего подходящего, я буду считать, что твой гениальный лекарь уже должен мне за моральный ущерб.

Стоянка дальнобойщиков у выезда из города на Южную объездную выглядела так, как выглядят все стоянки дальнобойщиков ранним утром в конце февраля: уныло, грязно и безнадежно.

Фырк и Ворон сидели на козырьке автобусной остановки через дорогу и наблюдали. Сидели, впрочем, громко сказано. Фырк полулежал, привалившись к ржавой жестяной букве «А» на вывеске, и старался не шевелить правым боком.

Каждый вдох отдавался в ране тупым жаром, и он заметил, что начал дышать поверхностно, мелкими глотками. Организм адаптировался, минимизировал страдания, расставлял приоритеты.

Адреналин, который гнал его из дома Демидова начал спадать, и за ним, как за схлынувшей волной, обнажилось дно. А на дне лежали боль и слабость. Мышцы дрожали. Физическое тело было непривычно хрупкое…

Ворон, надо отдать ему должное, страдал молча. Стоял на одной лапе, поджав вторую с браслетом, и сканировал стоянку. Взгляд его перебегал от машины к машине, задерживался на номерах, на надписях на бортах, на движениях водителей, видных через лобовые стёкла кабин.

— Вон тот, — сказал он наконец.

Фырк проследил за клювом. Грузовик, тентованный, с прицепом. Водитель только что вылез из кабины и потянулся, хрустнув суставами. Коренастый мужик в ватнике, из тех, которые ездят по этой трассе лет двадцать и знают каждую выбоину. Он обошёл машину, пнул скат для порядка и полез обратно в кабину, на ходу допивая из бумажного стаканчика что-то дымящееся.

— Откуда ты знаешь, что он в нашу сторону? — спросил Фырк.

Ворон посмотрел на него тем взглядом, которым смотрят на студента, задавшего вопрос из первой лекции на третьем курсе.

— Путевой лист, — пояснил он с терпеливым превосходством. — Под лобовым стеклом, справа. Жёлтый бланк. Я не вижу текст с такого расстояния, глаза уже не те, но маршрут дублирован на табличке за стеклом. Зелёная полоска с надписью. Буквы крупные. «Владимир — Муром — Нижний».

Фырк прищурился. Его зрение было острее Вороньего в условиях полумрака. За лобовым стеклом действительно белела полоска с текстом.

— Муром, — прошептал он.

Грузовик кашлянул двигателем. Раз, другой. Дизель затарахтел, набирая обороты, и из выхлопной трубы потянулся сизый дым, который ветер понёс в сторону остановки.

— Сейчас тронется, — Ворон расправил крылья. — У прицепа задний борт с брезентовым тентом. Между тентом и бортом щель, я вижу отсюда. Мне хватит. Тебе тем более. Я сажусь первым. Ты за мной. Не отставай.

— Я не отстану, — сказал Фырк.

— Посмотрим, — буркнул Ворон и прыгнул с козырька.

Полёт через дорогу. Короткий, низкий, почти над самым асфальтом. Ворон летел, прижав лапы к телу. Он обогнул угол стоянки, поднялся над забором и заложил вираж к грузовику который уже медленно выруливал с парковочного места.

Фырк рванул следом.

Крылья раскрылись и правый бок отозвался такой вспышкой, что на мгновение мир побелел. Фырк стиснул зубы и продолжал лететь.

Грузовик набирал скорость. Пять километров в час. Десять. Вырулил на подъездную дорожку, мигнул левым поворотником.

Ворон опустился на крышу прицепа. Когти вцепились в брезент, тело прижалось к ткани. Он перебрался к заднему борту, нашёл щель между тентом и металлической рамой и протиснулся внутрь.

Фырк летел за прицепом, стараясь не отстать.

Он не долетел.

Задние лапы, державшие хвост в аэродинамическом положении, отказали первыми. Просто перестали слушаться, будто кто-то отключил провод между мозгом и мышцами.

Хвост упал, аэродинамика нарушилась, Фырка закрутило в воздушном потоке от колёс прицепа, и он рухнул вниз. Асфальт, снежная каша, грязная обочина.

Ворон высунул голову из щели и увидел, как рыжий комок шлёпнулся в грязь в трёх метрах за прицепом. Грузовик набирал скорость.

Ворон не думал. Три с лишним столетия существования научили его одному: когда думать некогда, действуй. Он вывалился из щели, ударил крыльями. Ворон снижался, одновременно двигаясь назад, к тому месту, где Фырк пытался подняться из лужи.

Лапы. Когти. Браслет звякнул, когда Ворон приземлился рядом.

Фырк лежал в грязном снегу, и передние лапы скребли по асфальту, пытаясь найти опору. Задние по-прежнему не слушались. Глаза были мутные, дыхание поверхностное и слишком частое.

Грузовик уходил. Через минуту он выедет на трассу, и тогда всё.