«Код синий» в их больнице означал абсолютную, критическую ситуацию — остановка дыхания или сердца, массивное кровотечение, любое состояние, угрожающее немедленной, сиюминутной смертью.

Шаповалов бросил все и побежал. Не быстрым шагом, как подобает солидному Мастеру его возраста и статуса, а именно побежал — как молодой, перепуганный ординатор на свое первое в жизни дежурство.

Защитный костюм хлопал на бегу, высокие бахилы предательски скользили по мокрому от постоянной дезинфекции полу.

Реанимационное отделение встретило его организованным хаосом. У кровати в третьей палате, залитой безжалостным светом операционных ламп, столпились лекари и медсестры — человек восемь, все в одинаковых белых защитных костюмах, похожие на неуклюжих, паникующих космонавтов.

— Дайте пройти! В сторону! — Шаповалов расталкивал людей локтями, его массивное тело работало как ледокол. — Что там⁈

— Спонтанный пневмоторакс! — дежурный реаниматолог, молодой лекарь лет тридцати с трясущимися руками, был бледен как полотно даже под защитной маской. — Напряженный! На фоне ИВЛ при «стекляшке»! Легкое разорвалось, воздух пошел в плевральную полость! Тотальная компрессия средостения! Сатурация падает катастрофически — уже шестьдесят процентов!

Шаповалов одним профессиональным взглядом оценил ситуацию.

Пациент — мужчина лет тридцати пяти, худощавый до болезненности, с впалыми щеками и темными кругами под глазами. Классический «стекляшечный» больной в терминальной стадии, подключенный к аппарату ИВЛ.

Правая половина его грудной клетки не участвовала в дыхании — она застыла в положении максимального вдоха.

Межреберные промежутки с этой стороны выбухали, были сглажены. При быстрой перкуссии — характерный коробочный, тимпанический звук.

Трахея заметно смещена влево — воздух в плевральной полости сдавливал органы средостения. Кожа синюшная с мертвенно-серым оттенком, липкий холодный пот градом катился по лицу.

Яремные вены на шее вздулись как тугие канаты — верный признак резкого повышения внутригрудного давления.

«Классический напряженный пневмоторакс. Воздух поступает в плевральную полость при каждом вдохе аппарата ИВЛ, но не может выйти обратно — действует как односторонний клапан. С каждым вдохом давление растет, сдавливая здоровое левое легкое и сердце. Еще минут пять — и будет остановка сердца от острой гипоксии и нарушения венозного возврата».

— Вызвать торакального хирурга? — спросил реаниматолог, его голос дрожал.

— НЕКОГДА! — Шаповалов уже срывал с себя мокрый от пота защитный комбинезон. — Пока ты его найдешь, пока разбудишь, пока он придет — пациент умрет! Готовьте малую операционную! НЕМЕДЛЕННО! Торакотомический набор! И ассистента мне — любого, кто скальпель от вилки отличает и у кого руки не трясутся! БЫСТРО!

После слов Серебряного о предателе в стенах больницы в кабинете повисло тяжелое молчание.

Магистр-менталист комфортно откинулся в кресле с видом гроссмейстера, только что сделавшего блестящий и неожиданный ход и теперь терпеливо ожидающего ответа ошеломленного противника.

Его поза была абсолютно расслабленной — откинулся на спинку, пальцы сплетены на животе, на губах играет легкая, едва заметная полуулыбка.

Поза человека, полностью и безоговорочно контролирующего ситуацию.

Театрал. Каждый жест выверен, каждая пауза идеально рассчитана. Он наслаждается эффектом, который произвел на нас. Типичный менталист — половина их силы не в магии, а в умении создать правильное, нужное им впечатление.

Я активировал Сонар на самой минимальной мощности для простого считывания физиологических показателей.

Невидимый луч прошелся по телу Серебряного. Пульс — шестьдесят два удара в минуту. Идеально ровный синусовый ритм, без малейших экстрасистол или аритмии.

Дыхание — двенадцать вдохов в минуту, глубокое, размеренное, диафрагмальное.

Мышечный тонус — полностью расслаблен, никакого скрытого напряжения в плечах или шее. Потоотделение — минимальное, в пределах физиологической нормы.

Микродвижения глазных яблок, тремор век — практически отсутствуют.

Либо он говорит правду и уверен в своей правоте и безопасности, либо он обладает феноменальным самоконтролем. Учитывая, что передо мной менталист третьей степени посвящения — скорее всего, второе.

Видимо эти ребята умеют контролировать не только чужое сознание, но и собственное тело до мельчайших биохимических деталей.

Фырк нервно подергивал своим пушистым хвостом. Его маленькие коготки впивались в ткань моего халата — верный признак крайнего беспокойства.

— Двуногий, мне все это очень, очень не нравится! — его голос в моей голове был напряженным. — Он слишком спокоен для человека, который только что заявил о государственном заговоре с применением биологического оружия! Представь себе — ты приходишь к совершенно незнакомым людям и с порога заявляешь: «Привет, кто-то массово травит население, давайте это остановим». И при этом сидишь расслабленно, как Будда в нирване! Он либо блефует на все деньги, либо уверен в своей правоте и своей «крыше» на сто десять процентов. И то, и другое — чертовски опасно!

Я мысленно согласился с обеспокоенным фамильяром, продолжая лихорадочно анализировать ситуацию.

Нужно разложить все по полочкам. Что мы имеем на данный момент?

Первое — искусственная эпидемия. Звучит как бред сумасшедшего, но… Распределение заболеваемости по социальным слоям, которое он показал на карте, действительно крайне аномальное.

Бедные рабочие кварталы поражены сильнее всего, средний класс — умеренно, а аристократия почти не затронута. С точки зрения эпидемиологии это возможно только при одном условии — при целенаправленном, управляемом распространении.

Природным патогенам, будь то вирус или бактерия, абсолютно плевать, дворянин ты или портовый грузчик.

Второе — источник заразы в больнице.

Это, конечно, гениально в своей простоте и чудовищно в своей эффективности. Превратить медицинские учреждения, которые должны спасать, в главные узлы распространения заразы.

Люди приходят с одной, обычной болезнью, а уходят уже с другой, смертельной. И заражает потом остальных.

Контактов — сотни, тысячи. Отследить все цепочки заражения в таком хаосе практически невозможно. Кто-то явно продумал эту дьявольскую схему до мельчайших деталей.

Третье — моя роль во всем этом.

Найти источник, разработать протокол лечения, остановить эпидемию.

Это сложнейшая, но по сути — обычная исследовательская работа, которая мне вполне по плечу. В прошлой жизни я участвовал в разработке клинических рекомендаций по лечению атипичной пневмонии и свиного гриппа.

Конечно, создать специфическую вакцину или таргетное лекарство пусть создают профессиональные иммунологи и фармакологи — это не моя область.

Но разобраться в клинической картине, понять патогенез, разработать эффективную симптоматическую и поддерживающую терапию — это как раз ко мне.

И вот теперь становится абсолютно понятно, почему Серебряный выбрал именно меня. И почему устроил этот жестокий трехдневный тест.

Дело не в моем диагностическом даре — хотя он, безусловно, полезен. И не в моей формальной должности — я всего лишь целитель третьего класса. Дело в моей способности мыслить нестандартно, по-другому.

Проверка с мнимой болезнью была не садистским развлечением скучающего мага. Это был тщательно продуманный, выверенный до мелочей тест.

Он проверял не мои медицинские знания — их можно получить из учебников. Он проверял мою способность видеть за симптомами саму суть, выходить за рамки заученных протоколов, мыслить как исследователь, а не как простой ремесленник от медицины.

И я прошел этот тест.

Не идеально — три дня все-таки на него потратил. Но прошел. Я увидел иллюзию там, где все остальные видели реальную болезнь. И теперь он предлагает мне увидеть истину — искусственный заговор — там, где все остальные видят естественную эпидемию.