Сегодня был хороший день. А завтра… придется принимать тяжелое решение. Кого-то нужно убрать из команды, а кого-то в ней оставить.

— Двуногий.

Голос Фырка вырвал меня из блаженного забытья. В нём звучало что-то странное. Настороженность.

Я открыл глаза. И увидел Грача.

Он стоял в дальнем конце коридора, привалившись к стене в своей обычной расслабленной позе. Длинный, нескладный, с вечно измятым халатом и растрёпанными волосами. В руке он держал яблоко и лениво его жевал, словно наблюдал не за хирургами после операций, а за скучным спектаклем в провинциальном театре.

На его губах играла улыбка. Та самая кривая, ехидная ухмылочка. Можно сказать — фирменная. Улыбка человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. И наслаждается этим знанием.

Наши взгляды встретились. Грач приподнял яблоко в издевательском салюте, откусил ещё кусок и неторопливо двинулся прочь, скрывшись за поворотом.

— Двуногий, — повторил Фырк, и теперь в его голосе отчётливо слышалось беспокойство. — Мне совсем не нравится его улыбочка.

Я молча смотрел на пустой коридор.

Фырк был прав.

Мне тоже не нравилось.

Кофе остыл.

Я сидел за кухонным столом, бездумно крутя в руках чашку, и смотрел, как серый зимний свет просачивается сквозь занавески. За окном сыпал мелкий снег, превращая двор в размытую акварель. Горячий бутер на тарелке давно превратился в холодный кусок хлеба с засохшей колбасой и сыром.

Вероники не было. Она ушла рано, ещё затемно, оставив на столе записку. Три слова, написанные торопливым почерком: «У папы. Позвоню».

Я не стал её останавливать, когда она собиралась. Просто лежал с закрытыми глазами и слушал, как она тихо одевается в темноте, стараясь не шуметь. Как щёлкает замок входной двери. Как её шаги удаляются по лестнице.

Сергей Петрович. Её отец. Человек, которого мы вытащили из лап ментального паразита, но который теперь медленно угасал от черной дыры в голове. Так там еще накладывались последствия многолетнего заражения — печень, почки, сердце, всё системы работали на износе, и никакая магия не могла повернуть время вспять.

Я отхлебнул холодный кофе и поморщился. Гадость.

— Не спится, двуногий?

Фырк материализовался прямо на хлебнице, усевшись на неё по-хозяйски. В лапках он держал невидимый орех и сосредоточенно его грыз. Астральные крошки летели на стол, исчезая, не долетев до поверхности.

Это что-то новенькое в его репертуаре.

— Думаю. Где взял орех?

— Где взял, там больше нет! — обнажил два передних зуба Фырк в довольной улыбке. — О чём думаешь? О бабах небось? Или о том, как вчера чуть не угробил двух пациентов? Или о том, как набрал себе команду психопатов?

— О втором.

Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Вчерашний день всё ещё стоял перед глазами. Кровь на кафеле приёмного покоя. Фонтан из разорванной аорты. Серое лицо Вересова, балансирующего между жизнью и смертью.

И фиолетовое пламя вокруг рук Ордынской.

Этот образ не давал мне покоя. Я видел много чего в своих двух жизнях, но такого… Девочка, которая заставляла чужое сердце биться силой воли. Которая качала кровь по сосудам, как кукловод дёргает за нити марионетки.

Биокинез. Редчайший дар. Способность управлять живой плотью напрямую, без посредничества обычной целительской Искры. Одни называли это благословением, другие проклятием. Третьи в далеком прошлом просто сжигали носителей такого дара на кострах, не разбираясь в терминологии.

— Она опасная, — сказал Фырк, словно читая мои мысли. Впрочем, он наверняка их и читал. — Очень опасная. Может запустить сердце, а может и остановить. Одним желанием.

— Знаю.

— И ты всё равно её возьмёшь?

Я открыл глаза и посмотрел на фамильяра.

— А у меня есть выбор? Если я её не возьму, знаешь, что будет? Гильдия про неё узнает. Рано или поздно кто-то донесёт, кто-то заметит. И тогда её либо заберут в какую-нибудь секретную лабораторию изучать как подопытную крысу, либо она сама себя погубит от страха и непонимания собственной силы.

— Благородно, — Фырк хмыкнул. — Ты прямо рыцарь в белом халате.

— Я прагматик. Она мне полезна. Такой дар в руках нормального лекаря, а не испуганной девочки, это инструмент, которому цены нет. Нужно просто научить её контролю. Ну и в моей команде она хоть под какой-то защитой.

Фырк доел свой невидимый орех и вытер лапки о занавеску. Сделал вид, конечно же. Но так театрально, что невольно вызвал у меня улыбку.

— Ну что, вожак? Кого в расход, кого в стаю? Решил уже?

Я допил остатки холодного кофе и поставил чашку на стол.

— Решил.

— И? — Фырк приподнял бровь. Или то, что у бурундуков заменяет брови. — Кого? Тарасова, который только и умеет, что держать крючки и материться? Или Зиновьеву, которая чуть не блеванула на пациента?

— Скоро узнаешь. Мне нужен этот хаос, Фырк. Чтобы создать из него порядок. Идеальных лекарей не бывает. Бывают те, кто не сбежал, когда стало страшно.

Я встал из-за стола и потянулся. Мышцы ныли после вчерашнего. Руки помнили тяжесть чужого сердца, которое я сжимал в ладонях, пытаясь заставить его биться.

— А Грач? — спросил Фырк. — Ты видел, как он смотрел?

Я замер на полушаге.

Грач. Тощий сын Шаповалова с вечной ухмылкой на губах. Заноза в…

— Видел.

— И?

— И ничего. Пока ничего. Он умный, это факт. Но умный не значит надёжный. Посмотрим, на что он способен.

Я направился в ванную. Нужно было привести себя в порядок. Сегодня важный день. Сегодня я объявляю результаты. Сегодня рождается моя команда.

Хаос или порядок. Посмотрим, что получится.

Перед тем как идти к финалистам, я заглянул к Вересову. Палата интенсивной терапии встретила меня привычной симфонией звуков.

Мерное пиканье кардиомонитора. Шипение кислородного увлажнителя. Тихое гудение инфузионных насосов, отмеряющих миллилитры жизни. Эти звуки давно стали для меня чем-то вроде колыбельной, странным образом успокаивающей, несмотря на всю свою тревожность.

Вересов лежал на кровати у окна, опутанный проводами и трубками, как муха в паутине. Дренажи из грудной клетки, катетеры в венах, датчики на груди и пальцах. Но главное, трубки во рту больше не было. Его экстубировали ночью, когда стало ясно, что лёгкие справляются сами.

Крепкий мужик. Такие живучие.

Я подошёл к кровати, на ходу бросив взгляд на мониторы. Давление сто на семьдесят, пульс восемьдесят четыре, сатурация девяносто шесть. Неплохо для человека, который вчера чуть не вытек через собственную глотку.

Вересов открыл глаза. Мутные, воспалённые, с полопавшимися капиллярами, они смотрели на меня с тем особенным выражением, которое бывает только у людей, вернувшихся с того света. Смесь страха, благодарности и абсолютного непонимания происходящего.

— Господин лекарь… — голос был еле слышным, сиплым, как шелест сухих листьев. Интубация никогда не проходит бесследно для связок. — Что… со мной?

Я взял его историю болезни с тумбочки, пролистал последние записи. Потом проверил дренажи, отделяемое нормальное, без свежей крови. Хорошо.

— Вы родились в рубашке, Андрей Михайлович, — сказал я, вешая историю обратно. — Рыбу любите?

Вересов моргнул. На его лице отразилось искреннее недоумение.

— Что?..

Я достал из кармана халата маленький пластиковый контейнер и поднёс к его глазам. Внутри лежал фрагмент кости, извлечённый мной во время операции. Тонкий, острый, похожий на иглу. Такие штуки легко проглотить и не заметить.

— Рыбная кость. Острая, как стилет. Вы проглотили её примерно неделю назад. Она застряла в пищеводе, потом начала двигаться дальше. Пробила стенку. Упёрлась в аорту.

Я сделал паузу, давая ему осознать.

— И пропилила её. Медленно, день за днём. Пока не прорвалась насквозь. Вчера в приёмном покое вы потеряли около четырёх литров крови за десять минут. Мы вас буквально с того света достали.