Вересов смотрел на кость в контейнере. Его губы беззвучно шевелились.

— Я помню… — прошептал он наконец. — Банкет… неделю назад… поперхнулся чем-то… думал, просто царапина… в горле першило пару дней…

— Царапина, — я убрал контейнер в карман. — Царапина ценой в пять литров крови, торакотомию и новый кусок аорты из тефлона. В следующий раз жуйте тщательнее, Андрей Михайлович.

Он закрыл глаза. По щеке скатилась слеза, одна-единственная, быстро впитавшаяся в подушку.

— Спасибо, — голос был совсем тихим, почти неслышным. — Спасибо, господин лекарь.

Я кивнул.

— Отдыхайте. Жить будете. Через пару недель начнёте есть сами, через месяц выпишем. Только с костями поосторожнее.

Он попытался улыбнуться, но вышла лишь слабая гримаса.

Я вышел из палаты в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь.

Фырк ждал снаружи, сидя на пожарном гидранте.

— Сентиментальничаешь, двуногий?

— Закрываю гештальт.

— Чего?

— Неважно. Пошли. Меня ждут финалисты.

Холл перед главной аудиторией был пуст и гулок.

Пятеро финалистов сидели и стояли вдоль стен, стараясь не смотреть друг на друга. Тишина давила на уши, нарушаемая только отдалённым гудением вентиляции и шорохом чьих-то шагов за закрытыми дверьми.

Семён Величко не мог усидеть на месте. Он мерил шагами коридор, туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Его ботинки глухо стучали по плитке, отсчитывая секунды до приговора. Правую руку он машинально потирал левой. Она всё ещё ныла, напоминая о вчерашнем безумии.

Пятнадцать минут. Пятнадцать минут он держал чужую аорту голым кулаком, чувствуя, как под пальцами пульсирует чужая жизнь. Пятнадцать минут, которые могли сделать его героем, а могли отправить под суд.

«Меня точно выпрут», — думал он, делая очередной круг по коридору. — «Я нарушил все протоколы, какие только можно. Влез в живот без разрешения. Оперировал без лицензии. Чуть не угробил пациентку своим самоуправством. Какой нормальный человек возьмёт такого в команду?»

— Хватит метаться, — голос Тарасова раздался от окна. — В глазах рябит от тебя.

Глеб сидел на широком подоконнике, привалившись спиной к раме. Его лицо было спокойным, почти расслабленным. Он сосредоточенно чистил ногти кончиком какой-то щепки и выглядел так, будто ждал не решения своей судьбы, а автобуса на остановке.

— Как ты можешь быть таким спокойным? — Семён остановился напротив него. — Нас же сейчас…

— Что нас? — Тарасов поднял на него глаза. — Выгонят? Ну выгонят. И что? Мир не рухнет. Работу найдём.

— Но ты же… мы же…

— Ты бабку спас, — Тарасов пожал плечами. — Факт. Она жива, а без тебя была бы мертва. Это главное. А я что? Просто стоял рядом и подавал инструменты. Если кого и погонят за отсутствие инициативы, так это меня.

Семён открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. В логике Тарасова была своя правда, грубая и простая, как кувалда.

У другого окна стояла Зиновьева. Спина прямая, подбородок поднят, поза идеальная, как на дворцовом приёме. Но Семён заметил, как её пальцы машинально теребят пуговицу халата. Туда-сюда, туда-сюда. Нервный жест, который она сама, наверное, не замечала.

— Я чуть не опозорилась, — сказала она вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь. Голос был ровным, но в нём слышалась горечь. — Теоретик в полевых условиях. Чуть не вывернуло прямо на пациента. Какой из меня врач после этого?

— Нормальный, — буркнул Коровин из кресла в углу. Старик полулежал там, прикрыв глаза, и все думали, что он дремлет. Оказалось, слушал. — Блевать от крови не стыдно. Стыдно сбежать. А ты не сбежала.

— Это слабое утешение.

— Другого не держим.

Коровин приоткрыл один глаз и обвёл взглядом собравшихся.

— Если мест два, а мне сдаётся, что два, то это Сенька и Леночка. Парень вчера бабку эту спас, а девка… девка бога за бороду ухватила. Такое не каждый день увидишь.

Все повернулись к углу, где сидела Ордынская.

Она забилась туда, как испуганный зверёк, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Маленькая, худенькая, она казалась ещё меньше в этом огромном пустом холле. Её плечи мелко дрожали.

Зиновьева отошла от окна и подошла к ней. Остановилась в двух шагах, глядя сверху вниз.

— Чего трясёшься? — голос был холодным, но в нём слышалось что-то похожее на интерес. — Ты же вчера звездой была. Сердце человеку запустила голыми руками. Или что там у тебя было, руками вообще?

Ордынская подняла голову. Её лицо было заплаканным, глаза красные и опухшие.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, как это вышло. Оно само… Я просто хотела помочь, и оно… оно вырвалось.

— Вырвалось?

— Пожалуйста! — Ордынская вдруг схватила Зиновьеву за руку. Та отшатнулась от неожиданности, но девушка держала крепко. — Пожалуйста, не говорите Разумовскому! А я не знаю как этим управлять! Он решит, что я монстр! Он… он меня выгонит!

— Отпусти.

— Обещайте!

— Я сказала, отпусти.

Зиновьева вырвала руку. Её лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то странное. Не страх. Скорее… понимание?

— Разумовский не дурак, — сказала она наконец. — Он видел то же, что и все. И если он решит, что ты монстр, значит, так оно и есть. А если нет…

Она не договорила.

Двери аудитории распахнулись.

В холл вошёл Илья Разумовский.

Его шаги гулко отдавались от стен, как удары метронома. Он шёл неторопливо, уверенно, и от этой уверенности у Семёна свело желудок. Так ходят люди, которые уже всё решили. Которые знают, что скажут, и знают, как это изменит чужие жизни.

Все замерли.

Коровин открыл оба глаза и выпрямился в кресле. Тарасов слез с подоконника. Зиновьева отступила от Ордынской, приняв свою обычную надменную позу. Семён перестал метаться и застыл посреди коридора.

Разумовский остановился. Обвёл их взглядом, медленно, внимательно, как полководец осматривает войско перед битвой.

— За мной, — сказал он. — Все.

И вошёл обратно в аудиторию.

Аудитория была большой и пустой.

Ряды кресел уходили вниз амфитеатром, к сцене, на которой стояла одинокая кафедра. Окна под потолком пропускали серый зимний свет, отчего всё помещение казалось холодным и неуютным.

Я стоял на сцене, глядя на них сверху вниз.

Они расселись в первом ряду, не решаясь занять места дальше. Пятеро. Помятые, уставшие, напуганные. Они смотрели на меня как кролики на удава, ожидая приговора.

— Тяни, тяни, садист, — хихикнул Фырк у меня на плече. — Им полезно понервничать.

Я позволил себе лёгкую улыбку. Едва заметную, самыми уголками губ.

— Вчера, — начал я негромко, но голос разнёсся по пустой аудитории как колокол, — вы показали мне свои слабости.

Зиновьева опустила глаза. Её пальцы снова потянулись к пуговице.

— Брезгливость. Страх. Агрессию. Неумение работать в команде. Неспособность принимать решения. Всё то, что делает лекаря беспомощным перед лицом смерти.

Ордынская сжалась в комок, как будто пытаясь стать невидимой.

— Но.

Я сделал паузу. Долгую, томительную.

— Вы показали и силу. Вы не сбежали. Когда кровь хлестала фонтаном, когда пациенты умирали у вас на руках, когда всё шло к чёрту, вы остались. Вы боролись. Каждый по-своему, но боролись.

Семён поднял голову. В его глазах загорелся слабый огонёк надежды.

— Семён Величко взял скальпель и оперировал аорту, хотя не имел на это права. И спас человека.

Семён сглотнул.

— Глеб Тарасов работал ассистентом так, как будто делал это всю жизнь. Без паники, без лишних вопросов.

Тарасов едва заметно кивнул.

— Александра Зиновьева преодолела своё отвращение и сделала то, что было нужно. Катетер она поставила идеально, между прочим.

Зиновьева подняла глаза. На её лице читалось удивление.

— Захар Коровин в свои годы ассистировал на операции, которая и молодого хирурга в могилу свела бы.