— И как вы гарантируете объективность? Как убедитесь, что комиссия не пропустит гения из провинции ради столичного магистра со связями?

Штальберг открыл рот и закрыл его снова. Судя по его лицу, такая мысль ему в голову не приходила.

— Придётся читать самому, — сказал я со вздохом. — Или хотя бы финальный отбор делать самому. Иначе весь смысл конкурса теряется.

Барон смотрел на меня с выражением человека, которому только что сообщили, что праздник отменяется.

— Но это же… это же займёт…

— Много времени. Да. Я знаю.

Я посмотрел на бумаги в его руках. Тысяча двести сорок семь заявок. Тысяча двести сорок семь историй. Тысяча двести сорок семь человек, которые хотят работать со мной.

Грандиозный и сложный механизм, который я запустил, начинал набирать обороты. И остановить его было уже невозможно.

— Ладно, — сказал я. — Давайте начнём. Это будет долгая работа.

Штальберг просиял.

— Да! — сказал он. — Это будет не просто конкурс, Разумовский! Это будет самое легендарное медицинское событие в истории Империи!

Штальберг всё еще размахивал бумагами, его глаза горели тем особенным огнем, который загорается у людей, когда они чувствуют себя причастными к чему-то великому. Тысяча двести сорок семь заявок.

Легендарное событие. Самый грандиозный конкурс в истории Империи.

Я уже начал прикидывать, сколько часов в сутки придётся тратить на чтение этих заявок, когда барон вдруг хлопнул себя по лбу.

— Кстати, Разумовский! — он перебил сам себя с энтузиазмом человека, у которого мыслей больше, чем времени на их изложение. — Раз уж мы здесь, и вы такой гений… у меня есть для вас одно интересное дело. Очень интересное. Хотите?

Я инстинктивно напрягся.

За последние месяцы я усвоил одну важную истину: когда кто-то говорит «интересное дело», это обычно означает что-то, от чего нормальный человек побежал бы в противоположную сторону.

Поездки в другие города, встречи с высокопоставленными особами, операции под прицелом десятков глаз, политические интриги…

— Барон, — сказал я осторожно, — если для этого нужно ехать во Владимир или в столицу — я пас. Мои пациенты здесь. У меня отец Вероники в реанимации, загадочный случай Яны Смирновой, гора заявок на конкурс, и…

— Нет-нет! — Штальберг рассмеялся и отмахнулся так энергично, что чуть не выбил бумаги из собственных рук. — Никаких поездок! Пациент здесь, в вашей больнице. Только что поступил. Я организовал перевод из частной клиники во Владимире.

— Перевод?

Специально перевел его сюда ко мне. Видимо, случай действительно сложный, и вся надежда на то, что я за него возьмусь.

— Да. Его лечили там две недели — безрезультатно. Я решил, что пора привлечь тяжёлую артиллерию, — он посмотрел на меня с выражением охотника, который наконец загнал добычу в угол. — То есть вас.

Я бросил быстрый взгляд на Семёна, который всё это время стоял рядом с видом человека, пытающегося стать невидимым.

Бедняга. Он пришёл поделиться радостью о поданной заявке, а попал в эпицентр очередного штальберговского урагана.

— Семён, — сказал я, — иди проверь состояние Бориса Жорина. Его там выписывают сегодня.

— Конечно, Илья, — он с явным облегчением кивнул и быстро ретировался по коридору.

Я повернулся к барону.

— Тогда, пожалуй, можем посмотреть. Что за случай?

Штальберг просиял.

— Вот это я и хотел услышать! Идёмте, расскажу по дороге!

Мы шли по коридору в сторону приёмного отделения, и барон излагал историю болезни с энтузиазмом человека, который пересказывает захватывающий детектив.

— Владислав Эбергард, тридцать восемь лет. Мой лучший аналитик в финансовом департаменте. Гений цифр, без преувеличения. Два месяца назад начались странные симптомы — слабость, головокружения, периодические боли в животе. Списывали на стресс, переработку. Но неделю назад он потерял сознание прямо на совещании. С тех пор — три обморока, нарушения речи, тремор рук. Частная клиника во Владимире развела руками — «неясная этиология», «требуется дополнительное обследование», «рекомендуем консультацию столичных специалистов», — он презрительно фыркнул. — Консультацию! Как будто я плачу им за консультации!

В приёмном отделении нас встретил дежурный лекарь — молодой парень, которого я знал только в лицо. Он вытянулся по стойке смирно, увидев меня, и начал докладывать, как солдат на плацу.

— Мастер Разумовский! Пациент Эбергард Владислав Андреевич, тридцать восемь лет, поступил полчаса назад переводом из частной клиники «Медика-Плюс» города Владимира. Жалобы при поступлении: общая слабость, головокружение, тремор конечностей, эпизоды нарушения речи по типу дизартрии. В анамнезе — три синкопальных эпизода за последнюю неделю, абдоминальный болевой синдром в течение двух месяцев. При осмотре: температура тридцать семь и восемь, артериальное давление сто десять на семьдесят, пульс девяносто два, ритмичный. Сознание ясное, ориентирован. Выраженная потливость.

— Неплохо, — кивнул я. — Где он?

— Третья смотровая, Мастер.

Мы вошли в палату.

Владислав Эбергард лежал на кушетке, подключённый к монитору витальных функций. При нашем появлении он повернул голову и посмотрел на нас взглядом, который я сразу узнал.

Взгляд умного человека.

Очень умного.

Того, кто привык быть самым умным в любой комнате, куда заходит. Цепкий, оценивающий, слегка надменный. Даже в его нынешнем состоянии — измотанном, бледном, с капельками пота на лбу — он смотрел так, словно это мы пришли к нему на собеседование, а не наоборот.

— Владислав, — барон подошёл к кровати и положил руку ему на плечо. — Как вы?

— Терпимо, — голос был хриплым, но твёрдым. — Последний приступ был четыре часа назад. Сейчас только слабость и… — он пошевелил пальцами, демонстрируя тремор, — вот это.

— Это Мастер Разумовский, — барон указал на меня. — Он займётся вами. Слышали о нём?

Эбергард перевёл на меня взгляд. Оценивающий, изучающий.

— Слышал. Самый молодой Мастер в истории Империи. Спас барона от смерти на операционном столе. Сына Ушакова, полковника Обухова, — он чуть приподнял бровь. — Впечатляющее резюме для человека вашего возраста.

— Спасибо, — сказал я нейтрально. — Я осмотрю вас, если не возражаете.

— Не возражаю. Хотя должен предупредить — я уже изучил свою медицинскую карту и имею определённые соображения относительно диагноза.

Конечно, имеете. Куда же без этого. Я подошёл к кушетке и начал осмотр.

Кожные покровы бледные, влажные от пота. Слизистые без особенностей. Лимфоузлы не увеличены. Живот мягкий, но при пальпации в эпигастрии и правом подреберье пациент поморщился.

— Здесь болит?

— Периодически. Как спазмы. Последние два месяца.

— Характер боли? Связь с приёмом пищи?

— Скорее после еды. Но не всегда. Иногда без видимой причины.

Я проверил неврологический статус. Рефлексы симметричные, чувствительность сохранена. Координация… чуть нарушена, но это могло быть следствием общей слабости.

— Скажите «артиллерийская бригада».

— Арт… артиллерийская бригада, — он выговорил это с небольшим усилием, слова слегка смазались.

Дизартрия. Нарушение артикуляции. Как будто язык не вполне слушается.

Я активировал Сонар.

Диагностическое поле развернулось передо мной, как всегда, — невидимая сеть, которая сканировала тело пациента, показывая то, что скрыто от обычного взгляда. Печень, почки, поджелудочная, селезёнка… Всё на месте, всё функционирует. Никаких очевидных патологий, никаких опухолей, никаких воспалительных очагов.

Но что-то было не так.

Я чувствовал это — ту самую интуицию, которая развивается после тысяч осмотров. Что-то в картине не складывалось. Симптомы были… рваными. Несвязными. Как будто кто-то взял несколько разных болезней и перемешал их симптомы в случайном порядке.

— Двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове. — Его аура странная. Не больная, не здоровая. Какая-то… загрязнённая. Как чистая вода, в которую капнули чернил.