Где требовалось, пугали трибуналом, а иногда и подавали личный пример, поднимая людей в атаку. К вечеру 16-го армейский комиссар 1-го ранга доложил мне:

— Паники больше нет, Георгий Константинович. Люди знают, что штаб цел, что командование с ними, что мы не бросили их на растерзание.

И все-таки главное, чего мы добились за эти сутки, это связь и координация. Армии, еще вчера дравшиеся в одиночку, слепо, без надежды, получили цель и направление. Они знали, куда идти, откуда ждать помощи, когда и по кому бить.

И это знание, эта ниточка, протянутая из штаба в самое пекло, творила чудеса. Утром 16 июля я собрал совещание. Присутствовали Ерёменко, Маландин, Мехлис, Климовских, начальники отделов.

— Докладывайте, — приказал я.

Маландин подошел к карте, испещренной пометками:

— За прошедшие сутки установлена устойчивая связь с 3-й, 4-й, 10-й и 13-й армиями. 3-я армия начала выход из окружения в направлении Полоцка. Потери при прорыве, до тридцати процентов личного состава, но основная масса выходит. 10-я армия ведет бои в Беловежской пуще, пробивается на восток. Навстречу ей движется ударная группа из состава 4-й армии. 4-я армия закрепилась на Березине, отбила три атаки передовых частей противника. 13-я армия удерживает рубеж по реке Птичь.

— Авиация? — спросил я.

— Работает круглосуточно. Транспортники сбрасывают грузы окруженным. Истребители и штурмовики прикрывают наши позиции с воздуха. Потери есть, но задачу выполняют.

— Танки?

— Собрали все, что можно. Двадцать три машины. Три «КВ», восемь «Т-34», остальные — «БТ» и «Т-26». Сводный танковый полк формируем, к вечеру будет готов к бою.

Я кивнул. Двадцать три танка — это не армия, но для удара по растянутым немецким тылам, по колоннам снабжения, по штабам и этих достаточно. Если бить внезапно, по ночам и там, где не ждут.

— Мехлис, ваши дела?

— Политотделы работают в частях, — доложил армейский комиссар 1-го ранга. — За двое суток полторы тысячи бойцов и младших командиров подали заявления в партию, из ранее подавших принято восемьсот человек. Организованы заградотряды в тылах. На сегодняшний момент задержано до трех тысяч отставших, из них сформированы штурмовые роты и отправлены на передовую. Расстреляно семнадцать дезертиров и мародеров.

Я обвел взглядом присутствующих:

— Значит, так, товарищи, приказываю. Первое. 4-й армии держать Березину любой ценой. Если немцы прорвутся здесь, Минск падет в считанные часы. Второе. Ударной группе из танков и мотопехоты нанести контрудар во фланг немецкой группировке, наступающей на Минск с юго-запада. Задача состоит в том, чтобы задержать ее, создать видимость активных действий, чтобы немцы отвели силы для прикрытия флангов. Третье. 3-й и 10-й армиям продолжать прорыв, не останавливаясь, не ввязываясь в затяжные бои. Их задача выйти из окружения и соединиться с основными силами. Четвертое. 13-й армии готовить рубежи обороны на подступах к Могилеву. Это будет наш новый рубеж, если Минск падет.

— Если? — переспросил Климовских, и в его голосе прозвучала надежда.

Я поправился:

— Не «если», а «когда», товарищ Климовских. Минск мы не удержим, сил нет, но мы можем заставить немцев захлебнуться в собственной крови. А мы выиграем время. Время — это сейчас самое главное. Всем за работу. Через два часа доложить об исполнении. Товарищ Маландин и Мехлис — останьтесь.

— Мы не спасем Минск, — сказал я, когда остальные вышли. — Опоздали мы… Но мы можем спасти армии, вывести людей из окружения, создать новый фронт восточнее. Таким образом выиграем месяц, два, три. А за это время — подойдут резервы, сформируются новые дивизии, заработают на полную мощность эвакуированные заводы.

Армейский комиссар 1-го ранга подошел ближе.

— Георгий Константинович, а в Москве поймут? — спросил он. — Товарищу Сталину не понравится сдача города.

Я усмехнулся горько:

— Я полностью разделяю его отношение к этому, но чтобы побеждать, надо выжить. Мы выживем. И мы будем побеждать. Позже, но будем.

Маландин, молчавший до сих пор, тихо сказал:

— Георгий Константинович, а если все-таки… если ударить сейчас, пока немцы не подтянули пехоту? Если собрать все, что есть, и ударить по их танковым клиньям в лоб? Вдруг прорвемся?

Я покачал головой:

— Не прорвемся. Немцы ждут этого. Они хотят, чтобы мы бросили последние резервы в лобовую атаку и убили их впустую. Нет, мы ударим иначе. Там, где они не ждут. По тылам, по штабам, по дорогам снабжения. Объединимся с партизанами. Будем кусать, исподтишка, и уходить в леса. Пусть думают, что мы везде и нигде. Пусть боятся каждого куста, каждого шороха. Это и есть наша тактика сейчас. Вы свободны, товарищи.

Заквакал полевой телефон. Связист взял трубку, послушал, протянул мне.

— Товарищ командующий, — послышал в наушнике голос командира боевого охранения штаба. — ВНОС докладывает. С юго-восточной стороны слышен звук многочисленных двигателей. Судя по нему, в нашем направлении движется большая колонна тяжелой техники.

— Слава богу! — радостно выдохнул я, забыв об уставе. — Добрались, родимые!

Эшелоны подходили один за другим с интервалом в сорок минут. Железнодорожный узел, еще утром подвергшийся бомбежке, работал с перебоями. Путь у станции был поврежден, и составы разгружались на подъездных путях, растянувшись на три километра вдоль линии.

Генерал-майор Николай Владимирович Фекленко стоял у штабного вагона, всматриваясь в темноту, откуда доносился лязг спускаемой с платформ техники. Командир 19-го механизированного корпуса прибыл с первым эшелоном и уже успел оценить обстановку.

Обстановка не радовала. Станция работала с перебоями, связь со штабом фронта осуществлялась только через делегата связи. Да и немцы могли накрыть бомбардировкой весь транспортный узел в любой момент.

— Товарищ генерал-майор, второй эшелон подходит, — доложил пожилой майор, военный комендант станции.

— Вижу, — кивнул Фекленко. — Ускорьте разгрузку.

Майор откозырял и принялся подгонять железнодорожников. Командир корпуса отдал приказ командиром подразделений:

— Танки сразу в лес, под деревья. Маскировку не нарушать. Если хоть один самолет заметит, пеняй на себя.

Разгрузка шла круглосуточно, без перерывов. С платформ съезжали «Т-34» и «КВ», более легкие «БТ» и «Т-26», артиллерийские тягачи и грузовики с боеприпасами. Цистерны с топливом были отогнаны в тупик и там заправлялись бензовозы, также прибывшие с эшелонами.

Механики-водители, получив машины, тут же уводили их в ближайший лесной массив. Сгруженные раньше, лесными проселками выдвигались в направлении мест временной дислокации. Рокот этих моторов и зафиксировали пункты ВНОС штаба Западного фронта.

Командиры батальонов собирались у штабного вагона, получали карты и устные распоряжения. Фекленко не любил писанины в полевых условиях. И не в полевых — тоже, но когда сидишь в штабе на ППД, выбирать не приходится.

В боевой обстановке для Николая Владимировича главным было определить направление движения, рубеж развертывания войск и время готовности. С остальным он предпочитал разбираться в порядке поступления.

— 40-я танковая дивизия, полковник Широбоков, — доложил подошедший командир. — Первый эшелон разгружен, техника в лесу. Люди накормлены, но у нас сухпайка на двое суток.

— Подвезут на ПВД, — коротко ответил Фекленко. — Ваша задача, к утру вывести бригаду в район южнее Минска. Маршрут получите у начальника штаба. Головной дозор выслать немедленно.

— Вас понял.

Генерал-майор двинулся навстречу нового эшелона, который втягивался на запасные пути станции.

Западный фронт, район восточнее Минска. 16 июля 1941 года.

В блиндаж ворвался Маландин. Лицо у него было такое, что я мгновенно мысленно перебрал все возможные варианты. Немцы прорвали оборону? Минск пал? Связь с Москвой оборвалась?.. А может, Гитлер застрелился?..