Стены некрашеные, пол серый промышленный линолеум, потолок ниже на полметра, чем в банкетном зале. Через каждые пять шагов в потолке гудела вентиляционная решётка. Через каждые десять шагов мерцала лампа. Одна из ламп в дальнем конце коридора моргала с неправильной частотой, и от этого мерцания у меня сразу заныло в висках.

Серебряный шёл впереди.

Он держал в правой руке маленький предмет величиной с пуговицу. Артефактный пульсар Канцелярии — я знал такие по описаниям. Пульсар на ладони у Магистра светился ровным тёплым жёлтым, и каждые две секунды по нему пробегала короткая голубая вспышка — это был астральный сканер ближнего радиуса.

Серебряный шёл быстро, почти переходя на бег, но не глядел вперёд. Он смотрел на пульсар. Каждые две секунды — голубая вспышка. Каждые две секунды — Магистр успевал прочитать с пульсара текущий астральный фон в радиусе двадцати метров вокруг нас.

Я шёл следом.

Фырк сидел у меня на плече и был непривычно молчалив. Бурундук обычно в любой нештатной ситуации либо ругал меня, либо комментировал. Сейчас он молчал. Я чувствовал, как у него на лапках напряжены коготки и как он буквально вцепился в плечо моего фрака. Это была хватка маленького зверя, у которого на загривке поднялась шерсть и который ждёт чего-то очень нехорошего.

— Фырк, — мысленно позвал я.

— Двуногий, — ответил он. — Не сейчас. Я слушаю.

— Что слушаешь?

— Воздух. Здесь воздух пахнет неправильно.

Я принюхался. Воздух пах машинным маслом, аммиаком, и чем-то ещё. Лёгкой нотой одеколона. Дорогого мужского одеколона, с верхней нотой бергамота и нижней — кожаной. Не моего одеколона. И не Серебряного.

— Игнатий, — сказал я тихо.

— Идём, — отозвался Серебряный, не оборачиваясь. — Двадцать метров до лифта. Не отставайте.

— Здесь кто-то проходил недавно. Чужой.

Серебряный коротко глянул на пульсар. Голубая вспышка.

— Мой сканер чисто. В радиусе двадцати метров ни одного астрального следа кроме нашего.

— Я не про астрал. Я носом.

Серебряный замедлился на полшага. Посмотрел на меня через плечо.

— Что?

— Одеколон. Мужской, дорогой. Бергамот, кожа. Не наш.

Серебряный остановился.

И в эту секунду я вспомнил.

У Демидова, когда я жал ему руку через перчатку, было что-то едва уловимое. Я тогда не зафиксировал — отвлёкся на холод его кисти, на разговор про дерматит, на лисью улыбку. Но сейчас, в служебном коридоре, у меня в памяти всплыло точно: верхняя нота бергамота. Нижняя — кожа. Старый английский парфюм, дорогой, с восьмидесятых годов.

Демидов прошёл здесь раньше нас.

— Илья Григорьевич, — сказал Серебряный медленно, и голос у него сел до шёпота, — какой у одеколона запах?

— Бергамот. Кожа. Цитрус ушёл, осталась база. Прошёл минут пятнадцать назад, не меньше.

Серебряный замолчал. До него похоже тоже доходило.

Я смотрел ему в спину и видел, как у Магистра Канцелярии Императора, лучшего менталиста Империи, в плечах под фрачным сюртуком напряглись мышцы. Серебряный тяжело сглотнул. Я слышал, как он сглатывает.

— Илья, — сказал он почти беззвучно. — Назад.

— Что?

— Назад. В банкетный зал. Сейчас.

Я повернулся.

И в эту секунду в коридоре погасла одна из ламп. Та самая, которая мерцала в дальнем конце с неправильной частотой. Она погасла без щелчка, без звука, просто перестала светить. Через две секунды погасла вторая. Через две секунды третья. Лампы гасли последовательно от дальнего конца к нам, и в коридоре за моей спиной нарастала темнота, и темнота двигалась.

— Назад! — рявкнул Серебряный. — Бегом!

Поздно.

Передо мной, в трёх метрах впереди по коридору, стояла дверь. Я готов был поклясться, что когда мы свернули в коридор, никакой двери впереди не было. Но сейчас она была. Дубовая, тяжёлая, с медной ручкой, с матовой латунной табличкой посередине, на которой было выгравировано «404».

Серебряный налетел на дверь грудью, попытался свернуть назад, но я уже видел, как в его руке артефактный пульсар погас. Пульсар погас не голубой вспышкой, а медленно — желтый свет на ладони у Магистра посерел. Серебряный остановился. Лицо у него стало совершенно неподвижным.

— Глушилка, — сказал он тихо. — Артефактная. Из старой школы. Я такой не видел двадцать лет.

— Назад? — спросил я.

Я обернулся. За нами в коридоре уже стояла стена темноты. Лампы гасли дальше, и теперь между нами и тамбуром, который вёл в банкетный зал, было метров сорок чёрного коридора. Я не видел, есть ли в этой темноте кто-то живой.

— Назад нельзя, — сказал Серебряный сухо. — Ловушка с двух сторон. Лучше дверь, чем темнота. В двери я хоть что-то вижу.

Он сделал шаг к двери с табличкой «404», протянул руку и взялся за медную ручку.

Ручка повернулась легко.

Дверь была не заперта.

Серебряный коротко выдохнул, как делает человек перед нырком в холодную воду, и распахнул её.

Темнота за дверью.

Серебряный шагнул внутрь. Один шаг с пульсаром, поднятым на уровень груди, хотя пульсар был мёртвым. Я начал шагать за ним.

И в эту секунду Серебряный захрипел.

Коротко и сдавленно. Так хрипит человек, которому невидимая рука только что зажала горло. Артефактный пульсар выпал у него из ладони и стукнулся о паркет.

Серебряный не успел поднять руки для защиты. Он не успел даже обернуться. Я увидел, как у него под сюртуком резко напряглась и сразу обмякла спина, и Магистр Канцелярии Императора рухнул на колени, схватившись обеими руками за голову.

— Игнатий! — крикнул я.

Я шагнул вперёд.

И за моей спиной захлопнулась тяжёлая дубовая дверь. Я обернулся. Замок щёлкнул один раз, ровно и окончательно.

Заперт.

Я повернулся обратно.

В глубине комнаты, в дальнем углу, щёлкнул выключатель.

Загорелась настольная лампа. Маленькая, под зелёным стеклянным абажуром. Свет у неё был мягкий, желтоватый, точечный. Он выхватил из темноты круглый край стола красного дерева, край пепельницы из чешского хрусталя и угол кожаного кресла с высокой спинкой.

В кресле, закинув одну ногу на другую, сидел Павел Демидов.

Идеально сидевший чёрный фрак. Седые виски. Тёмно-русая шевелюра, зачёсанная назад. В правой руке Магистр держал бокал шампанского — бокал из того же сервиза, что разносили в банкетном зале, и я подумал, что Демидов взял его с собой, когда уходил из зала пятнадцать минут назад. На обеих руках Магистра по-прежнему сидели белые лайковые перчатки.

Лисья улыбка на его лице стала шире. На полтора миллиметра.

— Вы очень предсказуемы, Игнатий, — сказал Демидов.

Голос у него был тот же, что в зале: низкий, хрипловатый, тёплый. Голос, которому хочется доверять.

— Ваш протокол «Зеро» не менялся пятнадцать лет. Я ждал вас именно здесь, — Демидов перевёл взгляд на меня. Светло-серые глаза, спокойные и оценивающие, прошлись по мне сверху вниз, как пробегают по карте. — Добрый вечер, Илья Григорьевич. Присаживайтесь. Нам нужно о многом поговорить.

Серебряный на полу хрипел. Он всё ещё держался за голову обеими руками, и я увидел, как у него между пальцами, стекают тёмные кровавые капли.

Фырк у меня на плече вцепился в фрак коготками.

Я сделал один шаг вперёд.

И ничего не сказал.

Демидов сидел в кресле так, будто пришёл к себе домой после долгого рабочего дня.

Нога на ногу, бокал шампанского на весу. Зелёный абажур настольной лампы бросал на его лицо мягкие тени. За его спиной угадывались контуры каких-то стеллажей и папок — мы попали в один из хозяйственных кабинетов гостиницы, и Демидов превратил его в собственную переговорную. Даже пепельница из чешского хрусталя на столе выглядела так, будто стояла здесь всегда.

У моих ног хрипел Серебряный.

Магистр Канцелярии Императора стоял на коленях, обхватив голову обеими руками, и между его пальцев текла тёмная кровь. Хрип у него шёл ровный, ритмичный, и я по звуку определил: дыхательные пути свободны, сознание сохранено, ларингоспазма нет. Серебряный не умирал. Серебряный страдал, и разница между этими двумя состояниями в моей профессии принципиальна.