Я не слышал, что ему говорят. Но я видел его спину, а спина человека порой честнее лица. Эта прямая, всегда несгибаемая спина магистра на моих глазах каменела и было в ней что-то от человека, на которого медленно, неотвратимо опускается груз, который не сбросить. Кто бы ни был на том конце, он ломал волю Серебряного. И магистр не мог этому противопоставить.

— Но это против всякого… — начал он было, и снова осёкся, оборванный. Долго слушал. Потом выдохнул, и в выдохе была капитуляция. — Как скажете.

Он еще постоял у окна, спиной ко мне. А когда заговорил снова, в его голосе была горечь.

— Он здесь, рядом, — сказал Серебряный в трубку, не оборачиваясь. — Стоит у меня за спиной и слушает, можете не сомневаться, — пауза, короткий злой смешок. — А знаете что? Вот вы ему сами это и скажите. Он тут уперся и меня не слушает. Может, вас послушает.

И он повернулся ко мне.

Лицо его было серым, на нём боролись досада и какое-то мрачное, почти злорадное любопытство. Он молча протянул мне черную казенную трубку.

Я взял её, не понимая, кто на том конце. Кто способен в одну минуту сломать волю магистра Канцелярии и заставить его передать трубку противнику. Я поднес её к уху, настороженный, готовый к новому удару.

— Алло, — сказал я.

Голос, который мне ответил, оказался совсем не тем, какого я ждал. Мягкий, интеллигентный, с той особой старомодной любезностью, какая бывает у очень воспитанных и очень немолодых людей. Голос, который я уже слышал однажды, в другой жизни, в мраморных стенах, куда простому лекарю из Мурома путь заказан.

— Алло, Илья Григорьевич? — произнес этот голос ласково. — Вы меня слышите? Это Филипп Самуилович, личный лекарь его величества Александра Четвертого, если помните. Полагаю, нам с вами есть о чём побеседовать. Потому что Империи снова требуется ваша помощь.

Да, я узнал его по голосу. Этот мягкий, чуть тягучий выговор очень воспитанного и очень немолодого человека я слышал однажды, в мраморных коридорах под Москвой, куда меня вели спасать девочку, которой по бумагам не существовало.

Сейчас, по тому, как осел и посерел при звуке этого голоса магистр Канцелярии, я понял, что обслугой там не пахло.

— Помню, Филипп Самуилович, — сказал я. — Чем обязан?

— Я наслышан о ваших муромских чудесах, голубчик. И о том, через что вы прошли на юге. Признаться, я рад, что вы живы и в добром здравии. Очень рад.

Я молчал и ждал. Его теплые слова явно были прелюдией и я предпочел дать ему самому перейти к делу.

— Но я звоню не за тем, чтобы справиться о вашем самочувствии, — продолжил он. Мягкость в голосе осталась прежней, но сквозь нее проступило что-то твердое, камешек под бархатом. — Вы нужны в Москве, Илья Григорьевич. Срочно. И это не запрос Канцелярии, не служебная надобность магистра Серебряного. Это личная просьба Его Императорского Величества. Вопрос, не побоюсь сказать, вселенского масштаба.

— Какой именно вопрос? — спросил я.

— На этой линии я вам его не назову, голубчик, и вы как умный человек понимаете почему. Скажу одно. То, что висит сейчас над нами всеми, важнее любого вашего пациента и любой вашей войны. Государь хочет видеть вас. Лично.

Я отвел трубку от уха и оглядел свой кабинет. У меня здесь была война, недобитый отец, разоренный хаб и пациенты с диагнозами на разных стадиях. У меня здесь была вся моя жизнь.

И меня звали бросить все это и лететь. Снова.

— Филипп Самуилович, — сказал я. — При всем уважении к Государю. У меня здесь мать после тяжелейшей операции, она едва пришла в себя и путается в годах. У меня жена на первом триместре. Много тяжелых на балансе. И у меня под боком отец, который только что сорвался с цепи и стал опаснее, чем был. Я не могу сейчас все бросить и улететь в Москву. Просто физически не могу.

Он выслушал не перебивая, до последнего слова. А потом помолчал еще, давая моим доводам осесть и обесцениться.

— Я понимаю вас, — сказал он наконец. — Каждое ваше слово понимаю, голубчик, и ни одно не считаю пустым. Вы хороший сын, хороший муж и хороший лекарь, и за все это я вас глубоко уважаю. Но позвольте старику быть с вами честным, как я бываю честен с очень немногими. Сейчас Империя нуждается в вас сильнее, чем ваша мать, ваша жена и ваши пациенты, вместе взятые. И ваш долг, Илья Григорьевич, ваш настоящий долг сейчас здесь, рядом с Государем. Я не приказываю. Я просто называю вам вещи своими именами.

В его голосе не было ни нажима, ни угрозы и оттого отказать было во сто раз тяжелее. Серебряному я мог упереться и заорать. Этому мягкому старику и возразить было не на что, он не оставлял точки опоры для злости.

Я закрыл глаза. Под веками плавали красные круги от бессонной ночи, выскобленный колодец внутри отзывался пустотой там, где раньше дышала Искра.

— Я вылетаю, — сказал я.

— Вот и хорошо, голубчик, — Старик не торжествовал, он просто принял мой ответ как должное. — Передайте трубку Игнатию. И не тревожьтесь о матушке. О ней позаботятся по высшему разряду, даю вам слово. Везите ее к нам. До скорой встречи, Илья Григорьевич. Я буду рад пожать вам руку.

Я опустил трубку и какое-то время просто стоял, глядя в окно. Пути назад больше не было. Я его сам только что отрезал.

— Двуногий, — подал голос Фырк. Он перестал примеряться к забытому на блюдце ореху и смотрел на меня круглыми внимательными глазами. — У тебя лицо человека, который проиграл партию, еще не сев за стол. Что там?

— Москва, — сказал я. — Нас зовут в Москву. Сам Император.

Ррык приоткрыл один глаз. Айла на шторе перестала вылизывать лапку и навострилась, и в ее движении сквозило холодное любопытство.

— Москва, — протянула летяга, смакуя слово. — Двор. Престол. Большая клетка с золотыми прутьями, где ласково улыбаются, а режут тихо. Как мило. Всегда мечтала там побывать. Я уж думала, в этой вашей провинции я помру со скуки, не увидев ни одной приличной интриги.

— Помолчи, белка, — буркнул Фырк, пока я оборачивался к Серебряному.

Магистр преобразился.

Минуту назад он стоял посреди моего кабинета серый, усталый, перееханный поверх головы тем самым голосом из трубки, и в нем не оставалось ничего от несгибаемого чиновника. А теперь, пока я говорил с Филиппом Самуиловичем, он на моих глазах распрямился, подобрался, и на губах проступило выражение, которое я мог сравнить разве что с мордой кота, добравшегося до хозяйской сметаны.

— Ну вот видите, Разумовский, — сказал он почти ласково, и в голосе его звенело тихое, мстительное удовольствие. — А вы упирались. Грозили мне духами, кричали про сейфы и клетки, обещали лечь костьми. И что в итоге? Одного звонка хватило. Государственная необходимость все расставила по местам тихо и без скандала.

Я смотрел на него и молчал. Сказать было нечего, он был кругом прав, мы оба это понимали.

— А самое прекрасное, — продолжал он, и удовольствие в его голосе стало почти неприличным, — что мне для этого и пальцем шевелить не пришлось. Я столько времени ломал об вас зубы, доказывал, грозил, выходил из себя, чего, поверьте, со мной не случалось лет двадцать. А оно вон как обернулось. Ваша мать едет в Москву под имперскую защиту, ровно туда, куда я и просил ее отвезти. Только теперь это не мое самоуправство, на которое вы плевали, а воля Государя, против которой вы не рискнули пойти, — он развел руками. — Согласитесь, есть в этом некая высшая справедливость.

— Радуйтесь, Игнатий, — сказал я устало. — Вам идет.

— О, я радуюсь, — кивнул он. — После всего имею право.

Он уже доставал второй аппарат, свой обычный, набирал номер, и голос его на глазах терял всякую эмоцию, возвращаясь в привычное русло сухой казенной деловитости. Маска вернулась на место, будто и не слетала.

— Балков. Серебряный. Подъем по тревоге, протокол эвакуации первой категории. Цель в Москве, время вылета сжать до предела. Готовьте медицинский модуль для лежачего пациента на искусственном дыхании, нет, отставить, на самостоятельном, но под полным мониторингом. Борт и сопровождение по высшему разряду, санкция Резиденции. Подтверждение получите через канал Зеро. Время пошло.