Сквозь ткань халата я чувствовал биение его сердца. Примерно двести ударов в минуту. И это биение было лучшим звуком, который я слышал за последнее время. Лучше любого кардиомонитора. Лучше любой музыки.

— Я тоже скучал, пушистый, — сказал я тихо, проведя пальцем по его здоровому боку. Шерсть под пальцем была жёсткой, колючей, совсем не призрачной. Настоящей. — Я тоже скучал.

Фырк фыркнул. Конечно, фыркнул — он был бы не он, если бы не фыркнул.

— Ещё бы ты не скучал, — пробормотал он, устраиваясь поудобнее. — Без меня ты, поди, совсем разложился. Диагнозы кто ставил? Шутки кто шутил? Кто тебя контролировал, чтоб ты глупостей не наделал?

— Справлялся.

— Плохо справлялся. Вон, осунулся весь. Щетина. Круги под глазами. Вид — как у бездомного. Кобрук тебе этого не говорила?

— Говорила.

— Умная женщина. Слушай её чаще.

И ткнулся мокрым носом мне в шею, от которого по коже побежали мурашки и стало щекотно.

Вероника стояла рядом.

Я повернулся к ней и увидел её лицо. Глаза широко раскрыты. Рот приоткрыт. Ладонь замерла у груди в жесте, который мог означать «ой» или «что» или «я сплю?». Она переводила взгляд с меня на Фырка и обратно — на говорящего бурундука в кукольных кедах, который сидел на моём плече, дерзил, фыркал и тыкался носом мне в шею. И не могла вымолвить ни слова.

Фырк повернул голову. Посмотрел на Веронику.

Я улыбнулся. Тепло, спокойно, с той уверенностью, которая появляется, когда две половины твоей жизни наконец оказываются в одном коридоре.

— Ника, познакомься, — сказал я. — Это Фырк.

Вероника не двигалась.

Стояла в коридоре, и я наблюдая за ее лицом видел как происходит работа. Рационализация. Попытка уложить увиденное в привычные рамки. Моргнула. Раз, другой, третий. Словно это могло перезагрузить картинку. Шаг назад, крошечный. Взгляд: на меня, на Фырка, снова на меня, снова на Фырка.

Фырк, разумеется, чувствовал себя на сцене.

Он расправил плечи (насколько это возможно для существа, у которого плечи шириной в два пальца), приподнял подбородок и принял позу, которую, видимо, считал величественной. Получилось скорее комично: побитый бурундук с заплывшим глазом, в грязных кедах и с торчащей на боку шерстью, восседающий на плече врача с видом императора на балконе.

И тут его новое, материальное тело напомнило о себе.

Задняя лапа — та, что в кеде, — дёрнулась вверх и яростно заскребла за ухом. Движение было настолько животным, настолько инстинктивным и далёким от всякого величия, что Фырк сам замер на полужесте, осознав, что только что сделал.

— Это… — начал он.

Не закончил, потому что санитарка проходила с ведром и из глубины коридора потянуло хлоркой. И Фырк чихнул. Громко, звонко, с таким отчаянным «Апчхи!», что его подбросило на моём плече, и он вцепился когтями в воротник, чтобы не свалиться.

— Будь здоров, — машинально сказала Вероника.

И тут же зажала рот ладонью, потому что осознала, что только что пожелала здоровья говорящему бурундуку.

— Спасибо, — ответил Фырк, шмыгнув носом. — Хлорка. Ненавижу. Раньше я её не чувствовал, а теперь у меня нос как у ищейки, и всё воняет. Всё! Линолеум воняет, антисептик воняет, твой халат, двуногий, воняет отдельно и персонально, потому что ты в нём уже вторые сутки. И ещё я голодный. Чудовищно, непристойно, позорно голодный. У вас есть орехи? Хотя бы сыр? У меня метаболизм — как у колибри, мне нужно есть каждые три часа, иначе я начну грызть вашу мебель. Это не угроза, это медицинский факт. Проблема в том, что ваш диван, скорее всего, невкусный.

Вероника опустила руку от рта. Посмотрела на меня. Посмотрела на Фырка. Сглотнула.

— Илья, — произнесла она, и голос её звучал так, как звучит голос человека, который очень старается сохранить контроль и почти преуспевает. — У тебя на плече… грызун. В обуви. И он только что… критиковал выбор нашего дивана?

— Не грызун! — Фырк вспыхнул с такой скоростью, с какой вспыхивают обиженные дети и оскорблённые генералы. — Дух-хранитель высшего порядка! Астральная сущность с трёхсотлетним стажем! Ну, временно в отпуске по состоянию здоровья, но это не повод для фамильярности! И да, диван из экокожи — это пошлость, Вероника.

— Фырк, — сказал я.

— Что? Я просто высказываю экспертное мнение по вопросу интерьера! Три века наблюдений за человеческим бытом дают мне определённую квалификацию!

Голоса привлекли внимание. Коридор вечернего Диагностического центра, обычно пустой и тихий в это время, начал оживать. Из ординаторской выглянул Тарасов. За ним — Зиновьева с планшетом. Из палаты Величко появился Семён, бледный, с кругами под глазами.

Тарасов среагировал первым. Он смотрел на Фырка, и в его взгляде работала система оценки угроз, отточенная годами в горячих точках.

— Командир, — произнёс Тарасов ровно. — Это что?

— Это кто, — поправил Фырк.

Зиновьева подошла ближе. Сняла очки, протёрла, надела обратно. Прищурилась, наклонив голову. Я видел, как её глаза пробегают по Фырку сверху вниз. Каждая деталь фиксировалась, классифицировалась, раскладывалась по полочкам.

— Аномалия, — произнесла Зиновьева вслух, и в её голосе было больше научного интереса, чем удивления. — Голосовой аппарат бурундука физиологически не приспособлен к артикуляции человеческой речи. Гортань слишком высоко, голосовые связки рудиментарны, резонаторные полости не те. Как он формирует шипящие и фрикативные? Это физически невозможно.

— Сашенька, — Фырк повернулся к Зиновьевой, — когда я жил в астральном теле, мне говорили, что летающий бурундук — тоже физически невозможен. Когда я таранил ментальный конструкт Архивариуса, мне говорили, что это энергетически невозможно. Когда я вцепился в рожу менталиста с ментальным бичом — мне бы сказали, что это суицидально невозможно, но я не спрашивал. Так что засунь свои фрикативные… куда-нибудь в методичку и прими как данность.

Зиновьева моргнула. Открыла рот. Закрыла. Записала что-то в планшет.

Семён стоял у стены и смотрел на Фырка с выражением человека, у которого за последние двое суток закончился лимит на потрясения. Рот приоткрыт, брови ушли вверх, перебинтованные руки безвольно повисли вдоль тела.

— Это… — начал он.

— Да, — сказал я.

— Он…

— Да.

— В кедах?

— Да, Семён. В кедах.

Я обвёл взглядом свою команду. Вероника — в тихом шоке, но держится. Тарасов — в боевой готовности, но без паники. Зиновьева — в научном экстазе, замаскированном под невозмутимость. Семён — на грани перезагрузки. Ордынская — у стены, краснеющая, смущённая и одновременно улыбающаяся, потому что она-то уже знала и провела с Фырком последние часы.

— Коллеги, — сказал я. — Глубокий вдох. Это Фырк. Мой фамильяр. Сущность астрального порядка, которая по неизвестной пока причине обрела физиологию. Он с нами. Он за нас. Более того — сегодня утром он спас четверых менталистов Серебряного на федеральной трассе, рискуя собственной жизнью. Вопросы анатомии, фонетики и зоологии оставим на потом. Сейчас — все по местам. Ника, — я повернулся к Веронике, — загляни в сестринскую, принеси печенье. Любое. Иначе он отгрызёт мне ухо, и это не фигура речи.

— Я бы не стал отгрызать, — возразил Фырк. — Обкусал бы слегка. По краешку. Для мотивации.

Вероника посмотрела на меня. В её глазах постепенно, как проявляющийся снимок, формировалось выражение, которое я знал и любил: «Ладно. Ладно, Разумовский. Я не понимаю, что происходит, но я тебе верю, и мы разберёмся». Она кивнула, развернулась и пошла по коридору — быстро, собранно, каблуки простучали ритмично, как метроном.

Команда расходилась. Ошарашенные, но дисциплинированные. Моя команда. Люди, которые привыкли к тому, что рядом с Ильёй Разумовским невозможное случается регулярно, и единственный способ выжить — принять это и работать дальше.

Кабинет. Закрытая дверь. Повёрнутый ключ.

Ворон по-прежнему сидел на спинке кресла, нахохленный, перебинтованный, с прижатым к телу крылом. При нашем появлении он приоткрыл один глаз, оценил компанию — Вероника с пачкой овсяного печенья, я, Фырк на моём плече — и снова закрыл.