— Под рукой, — Шаповалов уже крутил колёсико инфузомата, сбрасывая подачу дексдора, и свободной рукой подтягивал к себе укладку. — Тиопентал, миорелаксант, клинок и трубка. Рванёт не туда — валю её в кому за десять секунд и беру дыхание на себя. Готово.

— Если успеете, — буркнул из-под потолка Ррык. — Двуногие, у вас тут весело, я бы даже сказал, празднично, но купол долго не выдержит. Поторопился бы ты, Лукумон, пока нас всех не размазало по этой вашей плитке.

Я набрал в шприц атропин. Пульс на мониторе уже скакал к сотне, но сердце, приученное дексдором идти медленно, на отмене и на адреналиновой буре пробуждения могло как швырнуть вверх, так и провалиться в брадикардию. Я хотел держать наготове, чем поддержать, если провалит. Снял колпачок, выпустил каплю с кончика иглы, поднёс шприц к порту катетера на её предплечье.

Краем глаза я зацепил ерунду, какую замечаешь в самые неподходящие минуты. На прикроватной тумбочке стоял гранёный стакан с недопитым чаем, забытый Шаповаловым, и поверхность чая в нём ходила мелкой частой рябью, как вода в кино про большого зверя, который идёт где-то рядом и от поступи которого дрожит земля. Глупая деталь. Она почему-то напугала меня сильнее всего, что я видел за эти трое суток.

— Готов? — спросил Шаповалов от изголовья, с клинком ларингоскопа в одной руке и шприцем тиопентала в другой.

Дексдор уходил из её крови, и она пошла наверх. Гул под лопающимся куполом сменил тон, поднялся выше и тоньше, и в нём прорезалось что-то живое, ищущее. Воздух над кроватью загустел так, что очертания её лица поплыли совсем. Пальцы на правой руке дрогнули, сжались в слабый кулак и разжались. По векам прошла рябь, под тонкой кожей задвигались глазные яблоки. Она всплывала из десятилетнего сна, и сила всплывала вместе с ней, и счёт пошёл уже не на минуты.

— Готов, — я наклонился к катетеру и поднёс иглу к порту.

Договорить никто уже не успел.

Воздух лопнул.

Это ударило по всему телу разом, изнутри и снаружи, без единого звука, одной тугой волной давления. Плотная фиолетово-серебряная волна выбросилась из тела Анны во все стороны ровным шаром и швырнула меня прочь от кровати.

Я даже не понял, как пролетел через весь бокс. Спина впечаталась в стену, дыхание вышибло, шприц вырвало из пальцев, и он разлетелся стеклом где-то на полу. Рядом сложился, ударившись о стойку, Шаповалов.

Серебряного отбросило к двери и приложило о косяк так, что он сполз на пол и остался сидеть. Обоих менталистов смело вместе с их куполом, который лопнул беззвучно и осыпался сверху голубыми искрами. Экраны мониторов разом подёрнулись паутиной трещин и погасли.

Я лежал на полу, хватая ртом воздух, не в силах вдохнуть, и смотрел на кровать.

Анна не открыла глаз. Она лежала всё так же, на спине, руки поверх одеяла, грудь поднималась и опадала ровно. Лицо спокойное. Спящее.

И в этой звенящей тишине у каждого из нас в голове, минуя уши, минуя стены, минуя даже браслет на моём запястье, который не пропускал в меня ни единой чужой мысли, раздался голос.

Женский, усталый и страшно спокойный, налитый такой силой, что от него заломило в затылке.

— Зря ты разбудил меня, сынок. Ой, зря.

Голос отзвучал, и следом по черепу прокатилось дробное, мерзкое хихиканье. Источника у него не было, оно сидело прямо под костью, у каждого из нас разом. Я видел это по лицам, Шаповалов у стойки сморщился и без всякого толку зажал уши ладонями.

Я оттолкнулся от стены и встал. Ноги держали скверно, в ушах звенело, но стоять я мог, значит мог и работать. В трёх шагах от меня на кровати лежала моя пациентка, под погасшими, в паутине трещин мониторами, я не знал про неё сейчас ровно ничего, ни пульса, ни давления, ни сатурации, ни даже того, она ли это вообще.

Для лекаря нет положения хуже, чем тело, до которого не дотянуться. Каждая минута без контроля над больным после такого удара могла оказаться последней, фибрилляция, остановка дыхания, тромб, что угодно, и я бы даже не узнал об этом, пока не стало бы поздно вмешиваться. Грудная клетка под одеялом поднималась и опадала ровно, это я видел через всю комнату, и пока что держался за одну эту ниточку.

Серебряный поднимался у двери, цепляясь за косяк. Кровь из носа он так и не вытер, она засохла тёмной дорожкой по губе.

— К ней, — выговорил он. — Надо к ней, пока она не собралась с силами.

Мы двинулись к кровати с двух сторон, врозь, чтобы разделить её внимание. Я успел сделать два шага.

На третьем меня встретила преграда. Воздух впереди уплотнился, спружинил и мягко отшвырнул меня назад. Серебряного откинуло так же. Мы оба отлетели туда, откуда шагнули, к стенам.

Хихиканье стало громче.

«Куда собрались?» — голос звучал лениво и сыто, без всякой спешки. — «Я же предупредила. К этому телу не подходите. Оно теперь моё, я только-только в нём освоилась, тёплое и удобное, как нагретая постель».

— Анна, — сказал я в пустоту, не зная толком, к кому обращаюсь. — Анна, вы меня слышите? Вы в больнице, в Муроме. Вам ничего не угрожает, мы вас лечим.

«Анна», — повторил голос и снова засмеялся. «А ты упрямый, сынок. У тебя её глаза, такие же упрямые. Жаль будет, если придётся их прикрыть. Но я прикрою, если станешь мешать».

У меня по спине прошёл холод. Эта тварь смотрела на меня глазами моей матери, звала меня сыном, и в голосе не было ни единой капли того тепла, с каким меня могла бы она звать.

Фырк на моём плече вжался в воротник так, что коготки прошли сквозь ткань. Впервые на моей памяти у него не нашлось ни одной шутки. Он зашептал мне в самое ухо, торопливо и испуганно:

— Двуногий, это не она. Слышишь? Я тут три дня у её изголовья сижу, я её запах наизусть выучил. Так вот сверху пахнет чужим. А она сама где-то под низом, тихо-тихо. Это поверху чужак расселся.

Я не успел переспросить. Ррык стоял над кроватью с опущенной башкой, шерсть дыбом, и молчал, и этот молчащий лев напугал меня сильнее любого рыка. Айла прилипла к карнизу серебристым комком и не шевелилась.

— Назад, — Серебряный мотнул головой в сторону двери. — Здесь мы её только злим. Балков!

В дверях возник Балков. Старший его опергруппы. За плечом у Балкова маячили ещё двое менталистов помоложе.

— Купол на бокс, — бросил Серебряный. — Глухой, наружный. Держать, пока не сниму команду.

Балков молча повёл рукой. Его люди встали по сторонам двери и проём затянуло знакомой мутной голубизной, теперь снаружи, отрезая кровать с тем, что на ней лежало, от коридора. Хихиканье в голове сразу сделалось глуше, будто кто-то прикрыл дверь в комнату, где работает радио.

Мы отступили в предбоксник. Шаповалов привалился к стене, он был серый и тяжело дышал.

— Это не она, — сказал он. И повторил упрямо, для себя: — Илья, это не она. Я Аню знаю. Тихая была, добрая, мухи не обидит. Так говорить, как сейчас, она не умела никогда. Это чужие слова и голос чужой.

— Я знаю, — сказал я. — Похоже на отходняк. Десять лет под глушилкой, операция, наркоз. Мозг всплывает рывками, путается, бредит, не понимает, где он и какой нынче год. После долгой комы такое сплошь и рядом. Вы же знаете, что люди после месяца под аппаратом могут сутками нести околесицу и шарахаться от собственных детей.

— Бывает, — Шаповалов отнял от стены спину, потёр лицо ладонью. — Только не такое, Илюша. Бред об стену взрослых мужиков не швыряет и мониторы не жжёт.

— Значит, к простому отходняку прибавилась её Искра, которой не на что опереться, кроме голого инстинкта, — я говорил и сам выкладывал картину. — Сознание спит и телом не управляет. Силой, выходит, тоже никто не управляет. Надо вернуть ей сознание по-настоящему, до самого конца. Пока хозяйка не проснётся и не возьмёт вожжи, тело будет делать что вздумается, а вздумалось ему одно, чтобы его не трогали.

— Приводить в чувства? — Серебряный обернулся от купола, и смотрел он на меня как на тяжелобольного. — Вы предлагаете снять с заряженного ствола последний предохранитель. Нет, всё наоборот. Топить её глубже, утроить седацию, добавить барбитураты, бензодиазепины, всё, что найдётся в этих стенах, и держать под, пока она не провалится в сон без снов и силы. Запереть наглухо и дождаться гасителей из Москвы. И ещё одно, чего вы пока не знаете. Тот выброс, что мы приняли за штурм, засекли не одни мои операторы. Такой столб Искры читается за сотню вёрст. К утру сюда потянутся все, кто умеет смотреть на небо, и Радулов из них не последний. Чем дольше она открыта, тем дальше слышно. Я не дам ей кричать на всю округу до рассвета.